Семиотика власти#

Роман Золотовицкий

[email protected], www.sonet.net.in

Аннотация: Статья предлагает рассматривать власть не как ресурс или распределяемую субстанцию, а как ценность, возникающую в событии и закрепляющуюся в отношениях между субъектами. Анализируется генезис социального через семантику имен групп и процессы группообразования. Показано, что имена групп, статусы и роли не являются нейтральными обозначениями, а формируются в динамике значимостей, выборов и взаимного влияния. Теоретическая рамка работы соединяет семиотику, неокантианскую философию ценностей и социометрию Я. Л. Морено. Вводится различие между «большим» и «малым» контурами знака, где соотносятся действительность, ценности и смыслы, с одной стороны, и реальность групп, значения и имена — с другой. В этом контексте выбор рассматривается как событие, создающее центр социальной реальности.

Особое внимание уделяется неформальной структуре отношений и микродинамике выборов, формирующих реальные механизмы влияния. Показано, что неравенство выборов, статусов и накопленной значимости может превращаться в устойчивые формы власти, тогда как формальные институты часто лишь закрепляют уже сложившиеся структуры отношений. На материале социометрии и социодрамы Морено анализируется, как притяжения и отвержения между участниками группы создают социодинамическое неравенство и выдвижение лидеров. В этом контексте вводится понятие «власти называния»: акт называния имен групп и событий выступает механизмом формирования значимостей, влияния и коллективных действий. Статья показывает, что анализ власти требует перехода от представлений о «властных ресурсах» к исследованию событий, отношений и семиотических процессов, через которые конструируется и меняется социальная реальность.

Ключевые слова: Власть, влияние, ресурсы влияния, неравенство, социометрия, выбор, называние, значимость, «социометрический пролетариат», неформальные отношения, семантический треугольник

Значимость понятия власти радикально усилилась в новейшее время и властно потребовала своего осмысления. При этом понятие власти не различает значимости «Что» и значимости «Кто», то есть значимость и ценность идей, объяснений и обоснований власти не отличает от значимости и структуры отношений тех, кого считают ее носителями (людей и групп). И уже поэтому мы говорим о ее символах, отношениях и, конечно, ее источниках, например, о Выборе¹. Мы привычно не сопоставляем выбор, который делает правитель, и наш выбор. При этом наш выбор мы понимаем чаще всего как психологический, а выбор правителя — только как социальный. В таком представлении люди «передают» власть «сверху-вниз» и «снизу вверх», будто власть — это какое-то натурфилософское «вещество», которым можно поделиться или распределить. Но что они передают? Откуда взялся «верх» и «низ»? Кто определил, где именно и кто именно стал «верхом», а кто — «низом» и почему?

Западноевропейские авторы, включая А. Феррару² и М. Минакова³, апеллируют к концепции «разумного» у Канта и всей рациональной традиции того, как лучше устроить государство и разумную форму правления. Но для того, чтобы власть была разумной, ей нужны еще другие ресурсы кроме разума и свободы — как часто даже свободные люди выбирают неразумное! Власть формируется вместе с своевременным выбором Главного, и сила (ресурс) любой власти корректируется адекватным выбором главного события, повестки, контроля за главным ресурсом — в данный момент. Возможности власти зависят от выбора такого ресурса, от качества отношений так называемого «верха» и так называемого «низа». Из всех этих факторов формируется решающее событие власти как процесса.

Принято говорить, что у кого-то «больше власти» или «мало власти». К сожалению, в социальных науках часто господствует тенденция увлечения количеством того, что имеет не проясненное и не осмысленное качество. Макс Вебер обратил внимание на те виды господства, при которых люди подчиняются либо по традиции, либо как у Маркса — в силу того или иного отношения к средствам производства. Во всех этих случаях статус лидера (назовем его так пока условно) выглядит как объективная данность, а не как отношения субъектов. Они могут быть, например, счетными (скажем, по отношению к ресурсу, собственности), но всегда есть возможность их углубить и тогда они перестают быть счетными. Вообще отношения — самое сложное, что есть во Вселенной, потому что они могут связать всех, вобрать в себя, передать и собрать всё.

Поэтому любые знаки и значимости власти чрезвычайно «заряжены» вниманием и чувствами, участвуют во многих событиях, затрагивают всех. Так и появляются лакуны поверхностного смысла «власти», подталкивающие социоэмоциональное развитие людей и групп, но не раскрывающие его. Как из этого появляются властные и влияющие отношения? Как из этого рождается ресурс власти? В чем опасность поверхностного, то есть публицистического понимания власти?

1. Принято считать, что властное отношение Правителя тотально, то есть общезначимо, и такое понимание часто приводит к отвержению как «власти», так и политики и нежеланию иметь с ней отношений. И то, и другое — следствие «объективного» понимания власти и ее неизбежного влиятельного поля, вездесущего и проникающего во всё. Как бы признавая объективность властной «вертикали», мы смотрим на власть, не распознавая ее субъектов — как со стороны влияющего, решающего, распорядителя, так и со стороны подверженного влиянию, подчиненного или следующего за властным решением. Обе стороны — субъекты, и их отношение — не объективно, а субъективно, значимо и, что важно, — уникально именно для этих субъектов. И наши рассуждения о «власти» тем относительнее, чем более «объективны»

2. Перенося на «власть предержащих» какую-то особую рациональность, разгадывая скрытые смыслы цепей влияния, «центров стратегий» и выявляя «хедлайнеров», мы переносим на них наши смыслы, рационализируя их поведение, создаем осмысленный контекст для их решений, часто случайных или приземленно прагматичных. Так мы не только скрываем смыслы совместного существования с властителями, но и закрываем полную картину социальной организации от себя самих⁴

3. Мы вытесняем генезис власти и не готовы его осознавать; таким образом мы не признаем, что внутри нас тоже есть власть, создающая внутри нас ту же социальную организацию. Мы не чувствуем наши неизбежные самоограничения, которые делают власть более осязаемой, и проясняют отношения со своей служебной ролью. В целом это «слепое пятно» в теории власти, это разрывает слово и дело, углубляя повсеместную пропасть между ними

4. Глобально этот разрыв приводит к распространенному соотнесению: «Я говорю — политик делает», что усиливает мифичность отношения к власти. Так закрепляется представление о том, что власть можно делить, передавать, присваивать. Вспомните фразу «Не тяни одеяло на себя!», в которой мы обычно не распознаем, что «одеяло» обозначает некий «ресурс», хотя это может быть знаком без денотата, то есть симулякром. Также на месте одеяла могут быть любые ресурсы: собственность, права или средства коммуникации, а также энергия, внимание и все, что Бурдьё назвал «символический капитал⁵». Все это важные и заряженные слова, но изначально в группе, сообществе никакого «одеяла» нет, а всякий «ресурс» появляется в действии как отношение между акторами, что показывает социометрия (см. ниже)

5. Если власть «объективна» (пункт 1), то мы не видим её между нами, а видим над нами, как «властное» и «не властное» состояние, как «политическую» или «не политическую» ситуации. Мы не видим, что в любых отношениях есть взаимовлияние и нельзя влиять только в одну сторону. Смыслы всех признаков и ресурсов власти видятся поверхностными, но их происхождение остается не выясненным (ниже мы рассмотрим социометрическую картину генезиса этих ресурсов)

6. Поверхностный нарратив о власти часто бывает негативным. Тогда все, что нас окружает, вызывает подозрение в ненормальности. Но внутри себя мы говорим из понятия ясно осознаваемой «нормы»: «Мы живем в безумном мире», «Организация — это театр абсурда» — опять никаких отношений между мной и «властью». И чем больше я мыслю, тем больше вижу абсурда, и тем более я одинок. Своего рода «Социальный аутизм мыслящего»: «Ego cogito, ergo ego fui sola».

7. Никакая критика такой «власти» не может перейти в действие, сплочение с другим может происходить только из отрицания «безумного мира» или внутри «конспирологического кружка», которые всегда на периферии событий и, значит, никакое выдвижение конструктивных лидеров невозможно.

Власть как ценность#

…не собственная ли жажда власти просвечивает в поиске сильных объяснений (powerful explanations)? Если, как говорят, абсолютная власть развращает абсолютно, то бесплатное использование понятия «власть» столь многими критическими теоретиками абсолютно их развратило, или, по крайней мере, сделало их дисциплину лишней, а их политику — бессильной. Подобно «снотворному действию опиума», высмеянному Мольером, «власть» не только повергает исследователей в спячку, что само по себе и не так важно, она пытается обратить в бесчувствие и акторов, а это — политическое преступление. Эта рационалистская, модернистская, позитивистская наука вынашивает в своем лоне самый допотопный и магический фантом: самопорождающееся, самообъясняющееся общество. Доступный изучению и изменению арсенал средств достижения власти социология, и особенно критическая социология, слишком часто подменяет невидимым, неподвижным и однородным миром власти «для себя»⁶.

К сожалению, западноевропейская традиция социальной науки, начиная с Вебера, говоря о многих ценностях, о самостоятельном выборе и значимости человека, отвергает ценность власти как социальной организации. Из-за чего рассыпаются элементы действительности, научные понятия и ценности, скрепляемые все чаще идеологией, а не наукой. Таким образом, по кругу, постоянно воспроизводится цикл обучения либеральной идеологии вместо развития самостоятельно мыслящих в научных школах. Как ни странно, в последние десятилетия выбор — в каких ценностях учиться — сузился, и все больше определяется политиками и политикой.

Все люди видят (или не видят) действительность под углом своих ценностей, которые не могут быть ложными (ложными бывают только идеи). Каждый раз, делая выбор, они меняют не только свои предпочтения, но и место в социальной организации, статус, отношения и роли. Обычно попытки обоснования статуса во власти делаются на основе ценностей, призванных его «обосновать» через идеи.

«Не входя в противоречие с какими-либо устоявшимися представлениями, западную социальную организацию и вообще цивилизацию можно считать продуктом отрицания земной власти как ценности. Главным культурным приемом этого отрицания было вынесение Бога — единственного носителя власти, безусловно признаваемого и ценимого в этом качестве, т. е. такого, который может рассчитывать на любовь и служение из любви и даже требовать этого, не заботясь об обосновании своих требований, — за пределы реальности. Тем самым реальные властные, а лучше сказать, уже административные, отношения оказались „формализованы“, и все, что связано с регламентацией утилитарной, практически ориентированной деятельности, стало сферой „формальной организации“»⁷, — пишет Александр Ицхокин.

Приходится признать, что и изучение такого довольно абстрактного понятия как «власть» происходит формально. Это проявилось и в отрицании вовлеченности исследователя в изучаемое, и в отрицании направленности, собственно, на объект как на ценность (не только объект власти, но и вообще любой объект изучения). Ф. Нортроп поднимается до более фундаментальных обобщений, понимая западную цивилизацию как «теоретическую», имея в виду именно формальную рациональность⁸. Он сравнивает западную цивилизацию с восточной, в которой вовлеченность не только не отвергается, но и становится признаком «эстетического отношения» к миру, что есть, по Нортропу, «эстетическая цивилизация», характерная для Востока. Тогда и легитимацию властителя можно назвать по-восточному — эстетизацией.

Однако порядок, социальная организация есть везде. Но как появляется зависимость, неравенство, влияние? Что подталкивает коммуникацию, общение, как работает генезис «клея» отношений? Бруно Латур отвергает понятие «группа» и использует динамическое понятие «группообразование». Люди и группы сталкиваются в социодинамике, их имена кристаллизуются в социальных качествах. Какое-либо «мы» («Мы-шумеры») в какой-то период приобретает социальное качество, например, «Сильные». Субъект этой «силы» забирает будто бы у других это качество и превращается в еще одну абстракцию, уже оторванную от реального носителя, например, «Власть». Такая социодинамика неравенства закрепляется в социогенетике, и «Мы» теряют индивидуальность и спонтанную энергию, однако, их продолжают называть «сильными».

В дальнейшем «сила» может пониматься как, например, «вооруженная сила», инициативность и смелость могут трансформироваться в «право», например «право собственности». Так изначальное неравенство оснащается ресурсами: «бедные» становятся еще «беднее», «богатые» — еще «богаче» (речь не только о «материальном богатстве»). Однако «социометрический пролетариат» может меняться и менять свое положение и статус, в особенности если применяются социотерапевтические методы, например, социометрия и социодрама. А формальные структуры, как и идеологизированные имена групп, страты и т.д. не вечны.

Глобализм так же оперирует «крупными» социальными агрегатами. А что между ними, что между классами и между державами⁹? «Кто там путается под ногами?» Защищаются ли права малых стран и как защищаются права человека? И главное — возможен ли единый порядок, эффективно и логично соединяющий всю «вертикаль» в ясный и предсказуемый порядок, мир, имеющий какие-то ожидаемые нормы?

Но как возникает такая социогенетика? Что же, собственно, создает «лидера», что дает ему преимущество? Что может стать его ресурсом? Кто такой «Сильный»? Что это значит и откуда берется? Это прежде всего накопленная значимость, используемая как ресурс человеческой, а не физической ситуации. То или иное название становится социально значимым, то есть названным социальным качеством, если его называют многие. Умножая тем самым это социальное качество на социальное количество, накапливая его значимость. К сожалению, нынешняя социальная наука часто оперирует количествами неизвестного или недостаточно проясненного качества.

Социометрия Я. Л. Морено оперирует более точными понятиями. Ресурс всегда возникает в конкретном отношении. Понятие неравенства имеет смысл только в тех ситуациях и отношениях, где сравнение возможно, где возможно использование одной из сторон другой стороны, где появляются роли и счетные отношения. Это похоже на проекцию, аспект или одно из измерений сложности отношений, например, информационное. Или, например, когда в отношениях появляется польза, потом услуга, потом товар — движение к квантификации и прагматизации отношений. Счетность всегда останется лишь одним из измерений, и может касаться не только пользы, но и прочности социальной организации или культурной «красоты». «Польза», «Прочность» и «Красота¹⁰» — разные измерения любых отношений, они могут становиться значимыми ресурсами одной стороны (роли) по отношению к другой стороне. Один участник отношений, например, прочнее другого и может стать ресурсом прочности (или пользы) для обеих сторон.

Причем изначально качество отношений не симметрично, не равномерно, не транспарентно и, разумеется, не может быть взаимным. Например, одна сторона может смотреть на одни и те же отношения как на счетные (конфликтные, не равные), а другая сторона видит совсем иное и, возможно, совсем в ином измерении. Но разные измерения и качества могут восприниматься как количество одного и того же известного качества, например «силы». Так появляется понятие неравенства ресурсов, что закрепляется в постоянных ролях. Уникальность первичного отношения рутинизируется и закрепляется в переносе стандартных ролей на другого человека или группу. В счетном отношении уже есть понимание влияния и понятие «ресурса», напомним, даже если так видит лишь одна сторона отношений.

При этом взаимность может появиться только в прямом диалоге¹¹. Ролевые отношения не только не мешают, но и развивают отношения, часто способствуя большему реализму восприятия Другого. Также одна из сторон может видеть за ролью живого человека, сложного и многогранного. Тогда Другой уже не просто «полезен» или обеспечивает «прочность» целого, а важен и значим он САМ, а не его роли.

Влияние и власть возникают непосредственно в отношении. Социометрия началась именно с открытия генезиса отношений в каком-то определенном уникальном моменте перехода их в ролевую форму, и часто в их квантификацию. Влияние и неравенство рождаются одновременно. Создатель социометрии Якоб Леви Морено в поисках истоков неравенства наблюдал новорожденных младенцев, которые в одном помещении двигались и начинали замечать друг друга, сталкиваться и вступать в отношения. Сначала, конечно, это были телесные роли.

Младенцы в групповой динамике проходят 3 стадии:

1. Органической изоляции, (начиная с момента рождения) в группе они полностью изолированы, они не реагируют друг на друга, природная спонтанность не влияет на социальность, а направлена на себя и все ближайшее в пространстве.

2. Горизонтальной дифференциации, когда, сталкиваясь, они реагируют, но результаты встречи не закрепляются в статусе, констелляции, опыте, появляется понятие взаимности и невзаимности, фактор физической близости и физической дистанции подталкивает развитие психологической близости и психологической дистанции, первое знакомство начинается со случайных соседей (примерно с 20-28-й недели жизни).

3. Вертикальной дифференциации¹² (примерно с 40–42-й недели жизни), когда накапливается социодинамический эффект неравенства в данный момент, есть моменты взаимодействия с накоплением опыта, неравномерностью внимания и усложнением структуры группы, теперь статусы можно сравнивать в моменте, группа, которая до этого момента была «ровной», делится на более или менее заметных членов — «верх и низ».

Этот опыт был повторен и подтвержден.

Так появляется социодинамический эффект неравенства и социальная гравитация — притяжение и отталкивание субъектов, что фиксируется социометрией как спонтанный выбор или отвержение другого субъекта. Критерии выбора усложняются, их становится больше, и действуют они все одновременно. В процессе социогенетического развития¹³ ресурсами влияния и притяжения в группе могут стать: пространство, красота, выразительность, желание общаться, аромат тела, физическая сила — вообще все, что может притягивать или отталкивать на стадии вертикальной дифференциации эти качества. Обратите внимание, что каждый «верх» и каждый «низ» можно конкретизировать по ситуации, критерию выбора и ресурсу¹⁴.

В ходе постоянного генезиса социальной организации эти микроструктурные выборы сливаются в мощные потоки, когда «безоружные люди берут города», невзирая на «ресурсы». Источники этой колоссальной энергии кажутся мифическими. И кто тот мифический герой, называемый или «прародителем», или ближайший предок (который «во мне говорит»), кто отвечает, кто делит со мной ответственность за мои поступки?

Такие мифические роли-персонажи подталкивают нас к поиску подлинных акторов, скрывающихся под этими ролями, которые мы сами на них переносим. Источник силы уводится в тень многогранного понятия «Природа»: природные общества, «природа человека», «судьбические общности¹⁵» и другие «эмоционально спаянные» сообщества. Динамика теряет социогенетическую¹⁶ прозрачность. События забываются, связь их и влияние становится опять магическим («zauber»¹⁷). То, что оказалось на периферии просвещенного сознания, наоборот становится более сильным — как в теории, так и на практике. Уточним: когда мы ссылаемся на генетическое, «прирожденное», неизбежно «природное». Эти характеристики обычно приписываются такой общности как «Народ», эмоциональная заряженность которого «оправдывает» непреодолимую силу, которую невозможно контролировать.

Социометрия потеснила случайность или «природность» в объяснении неравенства. Более четкой стала граница между мифологическими и научными понятиями. Здесь мы натыкаемся на такую же трудность, которую высветил Бруно Латур в двух «коллекторах»¹⁸: в противопоставлении «Общества» и «Природы», которое затемняет корни социального и не дает увидеть, как происходит пересборка социального как целого. Пасовать перед «природой» «простых людей» — это не просто мода, а идеологизация науки с деструктивными последствиями для структур научных концепций. Вот такая «кровь и почва¹⁹»…

Доминирующей отправной точкой в социальной науке по-прежнему остается естественная установка — представление об объективной истине и о социальной норме, в том числе о правовом фундаменте, основанном на одном измерении социальной организации — формальном. Неформальная структура отношений, которую можно выявить с помощью социометрии, остается в тени. Между тем она по своей природе подвижна и изменчива; все время меняя свою «внешность», она тем не менее очень быстро становится «фундаментом». Но, как мы знаем, никакой «фундаментализм» не вечен. Неформальные структуры отношений вновь и вновь взламывают формальные. Однако стабильные соотношения ролей могут опять закрепиться и дойти до формализации.

Есть известная аналогия про два способа разбивки парка — «английский» и «немецкий». Аналогия основана на том, что есть местность, которая никогда не была парком, может быть «дикая целина». «Немецкий» способ опирается на рациональность и рациональный треугольник действия. Это путь проектирования общества как здания, создание формальной (рукотворной, искусственной, культурной) структуры («сначала дорожки будущего парка бетонируют по проекту»). «Английский» способ — это движение наоборот от неформального к формальному²⁰ — сначала людям дают ходить по парку свободно, потом самые «хоженные» пути и тропинки бетонируют.

Направление мысли, как и направление действия в оптике двух измерений единого целого, всегда такое (как у правоведов): от неформального к формальному, «dura lex», так сказать. Легисты древнего Китая обожествляли закон, считая его «законом неба» — даже император, «сын неба» мог быть успешен, только если шел по правильному Пути, который он сам должен понимать и чувствовать. И надо учесть, что стабильность такой системы поддерживалась целым набором важных факторов: преданность начальнику, лояльность ему, прочная традиция особой подготовки и экзаменации наместников и чиновников, культура обхождения вместо дискуссии, глубокое осознание своего статуса и, наконец, эстетическая легитимация любого начальника (мы сказали бы «лидера» — но это совсем иное). Здесь все элементы общества находятся в самодвижении, все соблюдают Путь.

Сама возможность «служить Другому» на Западе осуждается и весьма эмоционально. При этом эмоции в очень значимых отношениях, включая властные, рассматриваются почти всегда в контексте психологии. Служение в лучшем случае относят к «экзотике», где-нибудь далеко, в Японии, например, где обычный клерк может сказать про обычного начальника: «Он просиял на меня своим лицом». На Западе лояльность осуждается социальной философией, но постоянно практикуется в политике — как и в любой другой стране. Получается, что наука и политика не имеют общего языка даже для описания таких значимых ситуаций как властные. Вся общественная жизнь Запада культивирует именно формальные отношения и порицает неформальные.

Во всем мире лояльные (чаще всего неформальные) отношения активно вытесняют компетентные (формальные). Но для таких стран как Россия, имитация отношений западного типа в бизнесе и в государстве — при том, что господствуют неформальные отношения — приводит к катастрофическим последствиям. Такие страны не могут принять и всей культуры «чистого» Востока как целостной культуры (такой, например, как в Японии), и внедрить компетентный «чистый тип» Запада по Веберу. Лояльность и компетентность оказались двумя противоположными измерениями организационной культуры, что существенно сказывается на эффективности организации²¹.

Словом, неформальные структуры социальной организации живут своей жизнью: формируют власть в странах всех политических формаций, всех форм правления. Но, разумеется, соотношение формального и неформального сильно различается. Однако неформальная «ползучая» революция Лояльных подрывает власть Компетентных во всем мире. Борьба между Лояльными и Компетентными (в этих групповых ролях) внутри каждой страны сильно влияет на подвижность статусов и эффективность всей социальной структуры. Под поверхностью грубых и абстрактных, претендующих на глобальность типов групп как, например, «класс» непрерывно движутся структуры неформальных отношений, динамику которых измеряет социометрия. И, разумеется, роли меняются, переходят и переносятся на новых их исполнителей. Социогенетика и социодинамика работают одновременно.

Значит ли это, что всякая власть относительна? Понятие «власти» — скорее результат, чем процесс отношений. А отношения строятся, когда мы выбираем или отвергаем кого-то, либо отказываемся от выбора. Наши притяжения и отталкивания формируют сплочение, хотя, чаще всего ненадолго.

Но есть еще важная характеристика сплоченности или «соборности» или «единства» — это ее направление. И здесь лучшее объяснение есть в социометрии Я.Л.Морено, где в социально-групповой динамике мы можем увидеть притяжение и отталкивание акторов с помощью четких измерений. Так мы можем измерить и предсказать сплоченность людей или групп. А также направление сплочения.

Почему общности часто кристаллизуются и затвердевают в сплоченности? Очевидно, всегда в основе любой сплоченности лежит Событие — даже не так важно, документально подтвержденное или мифическое. Событие или память о нем соединяют нас, создают чувство общности, пусть и даже на короткий, но качественно неповторимый Момент.

Сплочение одних людей может вызывать у других людей беспокойство, тревогу, ощущение угрозы, даже зависть. Сплочение действительно может резко изменить ту реальность, в которой нет организационных (ролевых) структур, известных и понятных вам. По теореме Томасов²² даже слух, миф или воображение (не говоря уже о пропаганде) может создать видимость сплоченности и даже мнимый субъект, например «Запад» или «Восток», «народ» — всё это групповые роли. Ну и, естественно, если такие роли часто называют, то в них начинают видеть заговор, «скрытый управляющий центр», и это приводит к сплочению перед лицом угрозы. Такая реальность парализует развитие разнообразия социального, и это напрямую ведет к авторитаризму. Сплоченности рано или поздно прокладывают дорогу формированию институтов.

Автократии со своей стороны как будто доказывают глобальную связанность мира, но каким способом? Имперским сознанием безграничности или любым видом агрессивности, опять же угрозой и просто эмоциональной экспрессией. Всё это создаёт и активно практикует образ Другого, чужого, не такого как Мы. Такие «Не-Мы» автократии активно используют — из отрицания они строят и воспроизводят себя. В квазирелигиозной мифологии, которую автократии активно эксплуатируют, часто образ Другого принимается как образ Зла, крадущего душу у Добра.

Понятия «автократия» и «демократия» говорят нам лишь о способе легитимации власти, но не о ее происхождении. Однако Сущее лежит или бурлит глубже — не через классификации «гибридных» режимов мы способны понять, где живем. Мода на «демократию» пройдет, а автократии останутся. Поверхностные смыслы власти, декорирующие неформальные отношения авторитарных коррупционеров и мафиозных бонз, лишь поддерживают мнимую реальность псевдо-институтов. Силу и значимость правителям создает микроструктура влияний.

Метод действия: как появляется влияние#

Равенство, брат, исключает братство
В этом следует разобраться²³.
Иосиф Бродский

Морено перефразировал известный 11-й тезис Маркса о Фейербахе²⁴: «единственный надежный путь раскрыть основополагающую структуру человеческого общества – это попытаться изменить его». Но изменения, которыми занимается созданная им социометрия, это не революция, точнее, это «миллионы микрореволюций», эволюционно меняющих структуру отношений.

Вот небольшой пример работы социометрии в 30-е годы в колонии для несовершеннолетних девушек близ Нью-Йорка, куда Морено пригласили для изучения причин конфликтов — как между девушками, так и между девушками и педагогами-надзирательницами. Условия в колонии были хорошие, но атмосфера постоянно ухудшалась. В столовой Морено уловил напряжение между девушками, и предложил им пересесть так, как они хотят (laissez faire). А в закрытом учебном заведении это очень важный критерий выбора: с кем сидеть за одним столом²⁵.

Схема 1

На этих трех социограммах хорошо виден общий цикл формирования властных усилий и «полномочий»: если руководитель допускает анархическую случайную структуру (позиция 1 «laissez faire»²⁶ ), наступает хаос, обострение неравенства, усиление конфликтов. Естественно, сразу же звучит вечное оправдание автократии: «Они же не могут сами себя организовать!» или «Нужно срочно прекратить этот хаос!» — и надзирательница сама рассаживает девушек так, как ей удобно (позиция 2 — автократическая). В отличие от первой, структуры здесь не может быть никаких стрелок-векторов притяжения и отталкивания (движения душ), самоорганизация девушек не видна.

Морено проводит социометрическое измерение притяжений и отталкиваний. Узнает, кого девушки выбирают в первую, вторую и третью очередь и кого отвергают. Теперь можно перегруппировать (в данном случае рассадить) девушек в соответствии с демократической социограммой (позиция 3). После перегруппировки конфликты угасли, в том числе и между воспитанницами и надзирательницей. Сплоченность повысилась, улучшился климат и отношения между девушками. Научность метода подтвердилась также повторным исследованием по тому же критерию через полгода: взаимность выборов выросла еще больше, а это важнейший показатель и подтверждение правильности стратегии социометрии. В этой колонии Морено впервые показал работу неформальных структур в столкновении с техническими, принудительными, управленческими и социальными ограничениями, проследил группообразование и предложил оптимальную перегруппировку в масштабах всей колонии.

Важно, что выборы и отвержения делаются по одному очень четкому и ясному для участников конкретному критерию: в данном случае «с кем я хочу или не хочу сидеть за одним столом в столовой». Без четкого критерия, понятного всей группе, социограмма недостоверна и даже вредна: например, если задавать вопросы о «дружбе» (не могу не отметить, что сам Морено считал вопрос — довольно грубым инструментом и нечетким критерием). Нужно учесть, что четкий и однозначный критерий работает и тогда, когда группа считает этот критерий весьма значимым, или даже главным (а в данном случае это был критерий «сидеть вместе», потому что в колонии, у участниц в целом мало возможностей проявления своей спонтанности).

Морено составил психогеографию всей колонии, включая все группообразование в коттеджах и связи между ними²⁷. Здесь надо отметить, что картина важна прежде всего как качественная, а не количественная — это и есть классическая социометрия Морено. По ее результатам Морено проводил социодрамы, в которых, например, «звезда» могла попробовать роль «изгоя» и наоборот — «изгой» очутиться в роли «звезды» в конкретной жизненной ситуации, волнующей всех участников.

И это была уже социальная и психологическая терапия одновременно, а также преобразование существующего сообщества в «терапевтичное», то есть лечащее и лечебное. Не ставилось цели изменить людей. Всё изменили новые отношения, опыт новых ролей и появление новых ситуаций.

И мы видим, как на основе социометрических измерений предлагаются новые перегруппировки, при этом особенно важно учесть требования и ограничения производства, законодателя или работодателя. Конечно, это можно назвать новой социальностью или новым группообразованием, как и новой пересборкой социального.

Социодрама — это всегда пересборка социального, если использовать терминологию Бруно Латура²⁸. Она является не моделированием с поиском решения, которое надо потом внедрять, а концентрированием реальности участниками в том направлении, которое их волнует (без сценария); при этом происходит тестирование новых отношений и часто уже формирование проектной группы. Как правило, для полноты картины и целостного действия не хватает каких-то важных экспертов и лиц, принимающих решения в жизни. Если удается их привлечь, то цикл игр продолжается, следующая социодрама то есть новая ролевая структура переходит в жизнь.

Очень важно, что мы анализируем главную структуру в данный момент, в данной ситуации, и тот, кто собирает внимание в такой момент, может называться лидером, подчеркнем, только этой ситуации. Социометрист анализирует выборы, составляет таблицу выбранных и отвергнутых, и так называемую «демократическую социограмму» с максимальным учетом всех выборов. Социодинамический эффект неравенства выборов не просто смягчен — из фактора, ухудшающего атмосферу, он превратился в фактор положительной динамики и развития.

Особо нужно отметить, что настоящее равенство возможно только в однозначной политически стерильной ситуации, где влияние всех факторов неформальных отношений сведено к нулю. Такой момент теоретически возможен как если изначальную многозначность можно свести к однозначности, например, в документе, толкование которого приводится к стандарту, имеющему силу только для определенного конечного числа стандартных ситуаций. На практике мы можем видеть групповую динамику и факторы реального прироста или потери статуса.

Здесь нам важно, что с помощью социодрамы можно видеть естественное выдвижение «лидеров». Слово «лидер» взято в кавычки в силу размытости смысла и абстрактности — если оно употребляется без привязки к конкретной ситуации. Опасны те ситуации, когда нарушено естественное выдвижение, когда границы ситуаций не определены и носители проблем, готовых к действию, не видны. В предельном случае спонтанность общества ограничена (как сейчас в России) до того предела, когда любое выдвижение опасно (даже если тема и ситуация далеки от политической). Горизонтальные и неформальные связи намеренно разрушены. Возникает «мнимый вакуум» не только лидеров, но и вообще носителей проблем — их не видно. Перенос ответственности на тех, кого избрала пропаганда, разумеется, недолговечен, формален и не питается энергией спонтанности. А без спонтанности нет креативности и готовности к действию.

Каждая социодрама — это яркое и уникальное событие, неповторимая пересборка социального по конкретной теме-ситуации, которое способно «разогреть» всех, кто окажется причастным к ситуации, и может быть вовлечен в событие. «Предмет их беспокойства²⁹» приобретает более ясные черты, игра не только создает более конструктивную структуру и новые роли, но и проясняет выход из проблемной ситуации. Выход из игры-социодрамы — не новый «прекрасный план», а новая организация, которая прошла пробу действием и получила опыт работы по-новому. Те, кто не участвовал в игре, могут получить, например, фоторепортаж как «благую весть», как выход, как новую реальность с сильным эмоциональным зарядом. Такие концентрированные события поддерживают, усиливают и провоцируют друг друга, и выстраиваются в виртуальную сеть. Идет уже не обмен информацией, а обмен целостным опытом между событиями-играми — каждая со своим потенциалом влияния и вовлечения.

Сеть социодраматических событий может в дальнейшем конкурировать с системой власти или государством за лучшее решение и его реализацию. Власть как управляющая группа намного менее гибка и не конкретна в своих усилиях, которые часто питаются спонтанностью и креативностью в очень небольшой степени. Ведь наша Власть претендует на управление «всем обществом». Такое использование понятия «общество» тоже определенно вредит и науке, и политике. Кстати, стоит согласиться с Зигмундом Бауманом в том, что понятие «общество» в свое время было создано и использовано для устранения угрозы революции (с чем согласен и Латур). Если подразумевать, то есть пытаться вложить этот обобщенный смысл в понятие «общество», оно не только теряет связь со значимой ситуацией, но и создает спекулятивный ряд инертных общих понятий типа «масса», «индивид» и т.д., не имеющих четко очерченного денотата, по сути, и даже симулякров — если они не привязаны к конкретной ситуации. Важно, что при использовании этих слов (включая, например «демократию») в игре, в социодраме они становятся названиями конкретных ролей, именами живых героев, с которыми можно вступить в диалог и отношения. Есть огромная разница между «словом» и «словом на сцене».

Власть называния#

Вернемся к значимым Другим. Мы здесь, к сожалению, увлеклись больше ценностями типа «Что» и почти не уделяли внимания ценностям «Кто», хотя именно они заслуживают особого рассмотрения. Роль и Имя — лишь пути к неисчерпаемой индивидуальности субъекта, отдельного или группового. Морено пишет, что когда какой-либо субъект «переступает порог» моего социального атома³⁰, его роль отходит на второй план. Мне нужны уже не полезные для меня роли Другого, а он Сам. Редко, к сожалению, мы вспоминаем о ценности Тебя самого, а не той роли, в которой ты мне полезен или приятен. Ценность роли, которую играет в моей жизни моя страна, может вызывать чувство благодарности, но отношение может измениться в трудную эпоху. Счетные отношения, когда мы думаем «Что она для меня?» сменяются непосредственным отношением с самой Страной, а не с ее ролями. Тогда она становится незаменимой — как человек, «переступивший порог» моего социального атома.

Значение имени группы заключается в его энергетической и эмоциональной нагруженности. По сути, имя собственное группы (например, индивидуальное «Мы — такие-то») и любой тип группы вращаются в одном поле, в одном континууме, который можно представить как непрерывный градиент — от самого общего, возникающего как результат обобщения, к конкретному, единичному и неповторимому. И у каждого понятия этот континуум также проявляется сходным образом. Например, слово «ситуация» может означать как абстрактное понятие, так и конкретную ситуацию — здесь и теперь, в данный момент. Поэтому значение, вложенное в понятие, существенно зависит от конкретного употребления, то есть от его положения в этом континууме.

Каждое понятие и каждое слово имеет также и множество значений по отношению к денотату — в области действительности есть единичный предмет и множество его состояний, рождающих многозначность. В то же время во всяком предмете мы видим идею (или «эйдос») в той или иной степени абстрагирования. При этом мы не можем утверждать, что эти идеи и слова означают именно этот предмет. Но если связь между абстрактным именем и конкретным явлением — субъектом или предметом — обнаруживается в событии, имя начинает действовать. Оно становится действующим лицом и участником происходящего. Субъекты, как и предметы в событии уже не равны сами себе, потому что непрерывно изменяются. Смыслы внутри континуума от общего до единичного тоже меняются, потому что событие происходит. Его неповторимость сродни художественному произведению в его многозначности и разнообразии воспринимающих и участвующих.

И следует добавить, что действительность всегда многозначна и изначально разнообразна. Это (в духе Спинозы) Единое, единоприродное и монистичное, и, указывая на него, делая его денотатом, мы расщепляем это Единое на слова, различаем понятия. Когда мы что-то различаем и понимаем, мы сужаем разнообразие, понятия обобщают действительность, классификации упрощают разнообразие. Однако Имена собственные — всегда собирательные имена, объединяющие множество состояний субъекта, допускающие разнообразие.

Имя группы — это называние ее собственной ценности. Когда мы начинаем конкретизировать то, что составляет значение этого имени — например, говорим: «это нация» или «это город», — имя приобретает большую глубину. Без имени это будет общее рассуждение, давайте возьмем конкретную группу с каким-нибудь конкретным именем собственным, например — «шумеры», чтобы никого не обидеть.

Однако, и конкретизация, и коннотация идут по двум направлениям сразу:

1. По ситуации, в которую шумеры попали — вплоть до персональной ситуации одного шумера и уникального момента его жизни — так же как и жизни всех шумеров, их уникальный момент

2. По типу понятия, которое вкладывается в высказывание. Например, «шумеры» могут означать уже не нацию, не этнос, а «профессию» или даже «судьбу». Тогда открывается целый веер возможных типов (родов) групп, ранее не виданных. Любое имя может оказаться в любом контексте.

Называние имени каждый раз создаёт новое значение. Лосев называл это ноэматическим актом. Это процесс: каждое называние заново возрождает группу и её смысл.

Латур проводит различие между остенсивными и перформативными группами³¹. Социологи социального постулируют существование социального как конвертируемой априорно существующей субстанции («валюты» как говорит Латур). Это остенсивные группы, созданные из «материала социального». На мой взгляд, перформативные группы получают имя в действии и в результате ее активности. Тот, кто активен, чаще оказывается под переносом. Имя группы — это всегда перенос.

В современном мире очень запутана и сложна история понятия «права человека» (идеология рано или поздно становится похожа на анекдот: «все для человека» — и я знаю этого человека»). Такое снижение сразу обнажает вопрос: за права каких людей мы боремся? Люди-то разные. Просвещение и гуманизм, столь дорогие нам, культивируют перенос, но мое личное не противоречит тому, чтобы видеть человека во всяком, на любом континенте. Прогрессизм просвещения игнорирует естественные возможности времени и пространства — когда еще дойдет «благая весть» к тем, кто в глубинах планеты живет и не знает, что они — люди³².

Но ведь есть еще и обратный процесс: дегуманизация. Яркий её пример мы наблюдаем сейчас в устах путинской пропаганды в связи с именем «украинцы». Процессы означивания движутся силами как означающих, так и означаемых. В эпоху массовой информации и рекламы мы часто можем увидеть односторонние примеры. Вот, допустим, вегетарианцы распространяют историю жизни курицы, которой намеренно дают теплое имя и рассказывают индивидуальную судьбу — судьбу Рябы, птицы, которую люди сначала инвалидизируют, а затем убивают. В таком рассказе рутинная практика начинает выглядеть бесчеловечно.

Тем более кощунственным выглядит неизбежный выбор — кому помогать? Потому что непонятно, как сравнивать глубину дегуманизации и расчеловечивания. О таком выборе обычно предпочитают не говорить. Не сравнивают, например, судьбу уйгуров в Китае, народов Судана или курдов с судьбой арабов, живущих в Палестине или в Израиле³³.

Концепция, образ «человека» и «личности» стали осознанной мишенью в теракте 11 сентября 2001 года. Террористами стали уроженцы Востока, выросшие и получившие образование в Германии³⁴. Они бросили в лицо «Западу» свои собственные человеческие личности, считая их всецело «западными» придумками.

Конечно, как имелось в виду и выше, это поверхностные и мифологические имена: «Запад» и «Восток». Однако они снова и снова возрождаются, потому что они называются, упоминаются и употребляются.

Значимость того или иного группообразования и конкуренции событий, происходящих в этих группах — еще один источник неравенства. Но это — лишь сравнимая, счетная сторона соотнесений значимости групп и событий. Вопреки расхожему представлению о борьбе групп (стран, классов) социальная динамика выражается прежде всего в столкновении событий. И эти столкновения постепенно образуют события более высокого порядка, и не только такие явные и поверхностные, обсуждаемые обычно в новостях. Но в социодраме мы можем заглянуть глубже и увидеть существенные причинно-следственные связи между событиями. Социодрама позволяет сравнить остроту проблем, правильно распределить внимание, сравнивать значимости, влияние и статусы, принадлежащие разным сферам, а также прогнозировать исход их столкновений — сначала на уровне ролей. Например, в социодраме можно выразить и включить весьма разнородные социальные качества, имена групп и реальности за счет концентрации игры, (но не моделирования).

Наука и политика, лингвистика имен и их называние, а также толкование в практическом контексте сходятся именно в семиозисе. Можно настроить процесс социометрии и социодрамы не на проксемику соотношений смыслов и слов, а на прагматику ситуации, на прояснение отношений означающих слов (имен) и значений с одной стороны, и означаемой действительности с другой стороны. В этой сконцентрированной действительности мы уже можем конкретизировать все слова, имена и действия. Исход зависит от нашего выбора, который делает человек — заранее ещё не зная, выступит ли он как политик или как ученый. Как всегда, слово и процесс называния — тоже выбор, тоже поступок — как в политике, так и в науке.

Однако этот выбор может остаться лишь теорией, если не произойдет событие — то, что повсюду происходит, но далеко не всегда становится научным понятием. Разнообразие событий резко возросло, но ни наука, ни политика к этому не готовы. Поэтому всё труднее выбрать важное. Главным завтра может оказаться то, чего сегодня мы не замечаем, или то, что вообще еще не имеет имени. Также возникают и новые реальные группы: вчера они были лишь номинальными категориями, а иногда и симулякрами. Именно с номинальных имен-знаков начинаются так называемые «цветные революции». Названное взывает к активности. Номинально «меченные» становятся реальными группами (как, например, «иностранные агенты» — статус, выдуманный пропагандой, не объясняющей свой выбор). Однако главных, как и главное выбирают не только из реальных. Названное прибавляет альтернативы.

Все сложнее соотноситься и с «царством ценностей» как называли его неокантианцы. В то же время «царство действительности» становится всё более разнообразным и сложным. «Жизнь выступает из берегов рассудка», — писал А.Бергсон. Чтобы собрать разумную теорию, нужно делать выбор, посетив «царство ценностей», где находится и ценность мира как целого. Но «…действительность „как она существует на деле“ не входит ни в одно понятие»³⁵. Мы не решим мировую проблему отношения человека к миру, с помощью одной только семиотики.

Анализируя понятие власти, мы видим множество связей и отношений со всеми мирами человека и его ценностями. Но не власть собирает их в единое целое — так же как и не один только разум. Гораздо большей эвристической ценностью обладает понятие «отношение». Если человек осознает свое неповторимое место в мире, свое «не-алиби», как назвал это М.Бахтин³⁶, он начинает видеть смысл своего поступка именно в отношении с Другим и к иной реальности. «В моем поступке нет теории», — пишет Бахтин. Но ко мне можно отнестись через мой поступок.

Морено называет это Встречей — моментом, когда мы встречаемся в событии и вместо анализа «снаружи» оказываемся внутри происходящего события. Анализ и действие теперь возможны одновременно. Классический треугольник рационального действия «анализ-планирование-внедрение» заменяется циклом «разогрев-действие-сохранение» в социодраме³⁷.

Встреча в событии — цель социодрамы, в которой мы можем не только говорить, но и показывать значимые явления. Образы, роли, ситуации. Здесь, в частности, появляется и возможность проверить аутентичность любого денотата — понять, говорим ли мы в данный момент об одном и том же или про разное. В то же время игровое событие в формате социодрамы показывает и отражение того, что мы играем, вовне, в более широком контексте, уже в большом контуре знака, создавая новую действительность и углубляя смысл нашего внутреннего события (см. схему 3). Знаки приобретают новые значения.

Таблица 1

Неокантианство предвосхитило семиотику (см. выше таблицу), но проследить широкий контур знаковой связи, связать ценности — дело не одного десятилетия, а может быть, столетия. Тем более, что царство смысла все время сжимается. Точнее, глобальный кризис смысла вскрыл зияющую пустоту над действием и всей действительностью, которые непрерывно усложняются. Но главное — это соответствия между тремя царствами и те отношения, в которых мы живем. Самое опасное возникает тогда, когда, употребляя слово «власть», мы остаемся на уровне поверхностного смысла. И это не только теоретическая проблема, связанная с подбором имен и понятий для наблюдаемой действительности. Находиться в отношениях, смысл (и роли) которых не раскрыты, рискованно, особенно если это властные отношения³⁸. Проверяя в ответственном диалоге, говорим ли мы об одной и той же действительности, мы получаем шанс углубить смысл (хотя бы в ролевых отношениях).

Тогда возникает более широкий контур, включающий новую действительность — иногда и то, что уже называлось ранее. Мы соединяем более сложные явления новыми отношениями и ценностями. В событии глубина одного смысла (человека) уже не мешает раскрыться глубине другого смысла или другого человека.

Так вместо публицистического слова «власть» появляется целый набор понятий, каждое из которых операционально и поддается проверке: влияние, отношение, перенос, передача, посредник, проводник, спонтанность, спонтанная структура группы, акциональный голод, предметно-ценностные ориентации и т.д. При этом эмоциональный заряд слова «власть» сохраняется. В новых отношениях он наполняет эти понятия новыми различными эмоциональными значениями. В таком случае Встреча по Морено проясняет отношения и возможные влияния, зависимости, переносы и проекции.

В схеме Большого и Малого контуров знака решающим является их отношение. К Большому контуру можно отнести науку, к Малому — миф. Однако внутри обоих действует почти один и тот же знак.

Возможно, что одна вершина семантического треугольника указывает на научное слово — имя, тогда как другая вершина относится к мифологическому смыслу. При этом денотат у них может быть общим. Тем не менее всегда можно обнаружить целостный знак — семантический треугольник, замкнутый в собственной самореферентной сфере: научной, мифологической или смешанной. Малым контуром может оказаться и строгое научное доказательное исследование. Но в этом контуре обычно отсутствует вопрос «зачем?» — зачем мы вообще это исследовали. И прагматичного ответа, например «чтобы вылечить», оказывается недостаточно

Одновременно в Большом контуре того же знака возникает поиск смысла и попытка замкнуть его в философской теории. Здесь сохраняется различие между Значением и Смыслом. Значение связано с социальным и обычно выражает норму или конвенцию. Смысл же, как правило, индивидуален и всегда находится в процессе поиска лучшего толкования. И, конечно, Большой и Малый контуры могут меняться местами.

Обсуждая проблему поверхностного смысла, можно увидеть, насколько важны отношения между Большим и Малым контурами знака. Например, слово или имя, находящееся в Малом контуре, по мере усиления своего значения может становиться ценностью и критерием выбора. И наоборот: глядя на действительность в Большом контуре, мы выделяем значимую часть — денотат, или называем нечто «предметом».

В некоторых ситуациях различие между контурами ясно проявляется как различие между наукой (Большой контур) и политикой (Малый контур). Часто политика не доходит до подлинных смыслов и ценностей, ей соответствующих. Так и философия имеет общие контуры с наукой через общее видение действительности под углом рефлексируемых ценностей. Социодрама может это выявить.

Мы всегда переживаем собственную ценность, даже если не осознаем её как фактор, повлиявший на наш выбор или отказ от выбора. Если я чувствую (тем более осознаю) свое место в мире («не-алиби» по Бахтину), то могу проследить не только свои связи с другими, свои зависимости, свои ресурсы и т.д. независимо от объяснительной теории. В противном случае мы оперируем словом «власть» как «флогистоном», неким веществом, которое как будто связывает всех, и передаёт влияние. Однако при этом речь идет о самых важных выборах, формирующих центр жизни и центр события. В условиях вовлечения в событие, или поиска, или ограничения ситуацией, в любом случае это — выбор события, или его отвержение. Такой выбор с трудом поддается научному определению, потому что его главным элементом является спонтанность. А спонтанным выбором занимается социометрия.

В большом контуре неокантианства — «действительность, ценности, смыслы» — выбирающий своим выбором создает событие. Семантику этого выбора, его означивание в малом контуре — «реальность группы, значения, имена» — воплощают имена групп. Называние имен и создает влияние и силовые отношения.

Морено анализирует исторические структуры отношений, которые согласно открытому им социогенетическому принципу переходят в новые ситуации. Однако без социометрии неравенство, усиленное общественным строем, продолжает угнетать «социометрический пролетариат» — изгоев социума, тех, кого здесь и теперь систематически не выбирают или отвергают. Это люди (группы), оказавшиеся в изоляции при любом режиме, в любой политической системе. К сожалению, среди них оказывается много людей креативных, талантливых, творцов всего нового.

Вопль о несправедливой эксплуатации — особенно экономической эксплуатации большинства людей, массы промышленных и сельскохозяйственных рабочих — небольшим кругом капиталистов лежал в основе всех социалистических революций, вопль, перед которым было почти невозможно устоять. Но при этом почти не уделялось внимания жесточайшей эксплуатации всех времен, которая практиковалась не только в капиталистических и коммунистических обществах, но и во всех известных из истории формах правления. Речь идет об эксплуатации творцов идей, методологов и изобретателей инструментов. Что касается эксплуатации этого меньшинства, коммунистические и капиталистические общества молчаливо образуют единый фронт. Это меньшинство необычайно и органически продуктивно, но не имеет власти… Если и есть в этом мире наиболее эксплуатируемое меньшинство, то это творцы. У них никогда не было политической партии, сами по себе они не начинают революции, чтобы изменить мировой порядок, они меняют его независимо от существующей в данное время формы правления. Их число сравнительно невелико, они не образуют класса, они не относятся ни к капиталу, ни к пролетариату или могут принадлежать обоим. …невозможно построить ни один мировой порядок, из которого исключены эти забытые парии всех мировых революций. В действительности с них следует начинать в качестве основы. …чтобы все люди имели возможность создавать социальный порядок, который можно назвать «креатократией»³⁹.

Задолго до того, как Морено создал методы социометрии, социодрамы и психодрамы, а также театра спонтанности, молодой врач и одновременно философ работал с беженцами во время Первой мировой войны. Он обратил внимание науки на отношения и эмоциональные потоки, которые и формируют то, что мы называем «социальное». Позже, с помощью социометрии Морено выявил, как креативное меньшинство влияет на становление социального порядка, однако, не становясь элитой.

Как-то после лекции Фрейд спросил студента Морено о том, чем он занимается, и Морено ответил: «Я учу людей играть в Бога». Действительно, в финале социодраматической игры отношения ролей становятся прозрачны и создается эффект Присутствия — как будто Бог заполнил все промежутки и трещины между нами, вникая в каждое отношение.

Маленькое эссе-притча, написанное тогда, в 1919 году, возможно, говорит о власти больше, чем научные труды, но главное — показывает внутреннюю силу энергии социума.

Обращение к Спартаку

Поход невольников всех стран против господствующей касты денег и засилья призраков за совершенное общество начался без благословения благотворящей церкви, Святой Земли и Святого Неба, этот крестовый поход без креста, диктатура пролетариата, но не диктатура Бога.

Где же вы, христианские миссионеры, еврейские пророки, ревностные мусульмане? Где вы, мессианские энтузиасты, достойные подражания самой жизнью своей святые отцы-мученики, активисты, монисты, теософы, иудеохристиане, мессианские евреи, братья в Спартаке, которые должны танцевать у подножья горы Синай в вашем инстинктивном стремлении к свержению всех основ вокруг воплощенного рая?

Кем бы был Бог, будь он политиком? Будь он таковым, он послал бы своего сына в мир не столько с тем, чтобы спасти души, сколько с тем, чтобы спасти общество. Был бы он против всемирных конференций униженных, союзов народов, революций против высших классов или наивно позволил бы язычникам всех религий казнить себя, свой сияющий лик? Эта дилемма парадоксальна для Богочеловека, посланного ко всем изгоям для того, чтобы добиться общественной справедливости, в то же время он должен в известной степени заниматься каждым членом этого общества. Разрешение межчеловеческих разногласий нуждается в том, чтобы Бог показал его на собственном примере; примера, показанного человеком недостаточно.

Бог как политик не становится Бого-человеком, а становится избранным народом, народом-богоносцем, пришедшим в мир.

В ходе революции без выраженного божественного участия возможно удастся получить и такой побочный результат как, например, подмена одного классового господства другим — господством народа над буржуазией, но всё дело заключается в том, чтобы созданное рабами государство, пришедшее на смену старому как орган угнетения действительно «отмерло», что невозможно без полного внутреннего поворота всех частей человеческого сообщества. Никому, никакому человеку и никакому народу с грубой плотью не позволено стать мессией!

Сама субстанция людская такова, что не хочет оставаться в покое, но где-нибудь и когда-нибудь господь должен снизойти до последнего затравленного дикаря и он воспрянет духом не от программ, манифестов и прокламаций, а только с помощью самой своей гонимой сущности действительно божественного человека и божественного народа, что восстаёт при виде людей, нуждающихся в спасении, ждущих, словно Иаков в борьбе с ангелом, вашего, мессианствующие мечтатели, благословения⁴⁰.

«Право „избирать и быть избранным“ — отнюдь не политическое, оно вообще не из макромира. Никто не может его гарантировать. Реален только твой собственный спонтанный Выбор и Выбор Другого, тоже спонтанный. Перед человеком во весь рост встаёт Его Величество Поступок. Всё остальное: мотивы, объяснения выбора, объяснение ситуации, ее прогнозирование, убеждение, релаксация, даже утешение — вторичны. Это в полный рост ставит перед человеком ответственность за свой выбор, за собственную жизнь. Это не оставляет лазейки — перенести ответственность за Выбор на кого угодно, хоть на Бога. Выживет тот, кого „не минет чаша сия“. Вопрос „Почему я?“ не дождется ответа. Вопрос „Кто остаётся?“ переходит в ответ „Что остаётся?“

Жить дальше. Жить избранным. Жить дальше избранным Народом»⁴¹.

По прошествии более ста лет я слышу и принимаю вызов Морено, но я не беру на себя роль пророка. Пусть те, кто берет на себя ответственность за свою жизнь — как частную, так и социальную — и считают себя избранными и мобилизованными.

Semiotics of power#

Abstract: This article proposes viewing power not as a resource or a distributable substance, but as a value that emerges in events and is established in the relationships between actors. It analyzes the genesis of the social through the semantics of group names and the processes of group formation. It is shown that group names, statuses, and roles are not neutral designations but are formed within the dynamics of meanings, choices, and mutual influence. The theoretical framework of the work combines semiotics, Neo-Kantian philosophy of values, and J. L. Moreno’s sociometry. A distinction is introduced between the “large” and “small” contours of the sign, where reality, values, and meanings are correlated on the one hand, and the reality of groups, meanings, and names on the other. In this context, choice is viewed as an event that creates the center of social reality.

Particular attention is paid to the informal structure of relationships and the microdynamics of choices that shape the actual mechanisms of influence. It is shown that inequalities in choices, statuses, and accumulated significance can evolve into stable forms of power, whereas formal institutions often merely reinforce already established relational structures. Drawing on Moreno’s sociometry and sociodrama, the study analyzes how attractions and rejections among group members create sociodynamic inequality and the emergence of leaders. In this context, the concept of “the power of naming” is introduced: the act of naming groups and events serves as a mechanism for the formation of meanings, influence, and collective action. The article demonstrates that an analysis of power requires a shift from conceptions of “power resources” to an examination of the events, relationships, and semiotic processes through which social reality is constructed.

Keywords: Power, influence, resources of influence, inequality, sociometry, choice, naming, significance, “sociometric proletariat,” informal relations, semantic triangle.

DOI: 10.55167/8f7c0f4c9b4e