Расколдованная демократия#

Книга Филиппа Кристофа Шмэдеке — это одновременно и скрупулезное историко-теоретическое исследование, и учебник для студентов-политологов, и предостережение, адресованное читающей публике. Своего рода прививка от «демократического идеализма».

Те, чье взросление пришлось на 1990-е годы в России, хорошо помнят, как меняло свое значение слово «демократия». Учителя, еще недавно убеждавшие старшеклассников в успехах социалистического строительства и миролюбии советской внешней политики, заговорили о правах человека, демократических ценностях и либеральных свободах. В прогрессивных школах ученикам задавали на дом писать «Моральный кодекс строителя демократии». О приближении демократического будущего спорили на кухнях, в общественном транспорте и телестудиях. По частоте упоминаний «демократия» уступала разве что «переходу к рынку». Для одних это слово служило знаком всех мыслимых добродетелей, для других — синонимом абсолютного зла и грядущего апокалипсиса. Но практически для всех оставалось обозначением новой, пришедшей на смену марксизму-ленинизму, государственной идеологии — спасительной или разрушительной в зависимости от взглядов говорящего.

Разрыв между повседневностью и идеологией губителен для последней. К концу 90-х слово «демократия» окончательно превратилось в клише, утратив остатки смысла. Рассуждения о демократических реформах и воспитании «первого свободного поколения» вызывали зевоту. (Особенно у представителей этого свободного поколения.) А под демократией все чаще стали понимать «власть демократов».

Филипп Шмэдеке открывает читателю мир демократической теории по ту сторону иллюзий и идеологий, обожествления и демонизации. Мир демократии, как она концептуализируется в реалистической теории — демократии, «безразличной к результату», и, по выражению Макса Вебера, «лишенной всякой содержательной святости».

Само это противопоставление — реалистической и идеалистической (или нормативной) концепций — традиционно приписывают Йозефу Шумпетеру. Идеалистическую теорию Шумпетер называет «классической доктриной» и резюмирует ее основной постулат следующим образом: «демократический метод есть такая совокупность институциональных средств принятия политических решений, с помощью которых осуществляется общее благо путем предоставления самому народу возможности решать проблемы через выборы индивидов, которые собираются для того, чтобы выполнить его волю» ¹.

Просвещенческие основания этой доктрины — «воля народа» и «общее благо» — утратили статус незыблемых аксиом еще в XIX веке. Заодно под вопросом оказались и связанные с ними допущения о человеческой природе, естественном праве и коллективном действии. Первой (но не единственной) причиной, по которой такая теория дожила до наших дней, вопреки ее очевидной беспомощности перед вызовами ХХ века, Шумпетер называет связь ее постулатов с религиозной догматикой: «Переформулированная в категориях религии, эта доктрина и, как следствие, демократические убеждения, которые на ней основаны, изменяет саму свою природу. Больше нет места логическим сомнениям относительно общего блага и высших ценностей… Все то, что раньше казалось неопределенным или немотивированным, вдруг становится вполне определенным и убедительным. Например, глас народа есть глас Божий. Или возьмем равенство… Спаситель умер за всех: он не делал различия между людьми различного социального статуса. Разве это не обоснование того, что „каждый значит столько же, сколько другой, никто не значит больше другого“, — обоснование, которое придает неземное содержание демократическому кредо» ².

Если же это неземное содержание демократического кредо критикуется или просто ставится под сомнение «как и в случае с социализмом, фундаментальные расхождения во взглядах расцениваются не как ошибка, а как грех; они вызывают не просто логические контраргументы, но моральное осуждение» (там же). Филипп Шмэдеке сделает следующий шаг, убедительно показав, как в XIX столетии те же самые квазирелигиозные аксиомы и допущения, лежащие в основании классической доктрины демократии, будут использованы отнюдь не демократическими политическими режимами для собственной легитимации.

Но какова альтернатива, предлагаемая реалистической теорией? Для нее демократическое правление — это не воплощение непогрешимого идеала, не реализация общей воли и не проекция вечных ценностей. А лишь набор правил и процедур, обеспечивающих политическую конкуренцию. «Демократический метод, — пишет Шумпетер, — это такое институциональное устройство для принятия политических решений, в котором индивиды приобретают власть принимать решения путем конкурентной борьбы за голоса избирателей» ³. Не больше. Но и не меньше.

В шумпетеровском определении прослеживаются две характерные черты всех реалистических теорий демократии: отказ от метафизики и акцент на процедурах. Второе требует «теоретической рокировки»: вместо широких народных масс в фокусе внимания исследователя теперь оказываются изворотливые, хитроумные и изобретательные политические элиты, конкурирующие друг с другом за голоса плохо информированных и эмоционально неустойчивых избирателей. «Для Шумпетера другая [то есть его собственная — В. В.] теория демократии не представляет собой ни гениального изобретения, ни нового слова в философии государства, а описывает политический факт, доступный в конечном счете пониманию любого, кто готов избавиться от иллюзий и ложных обещаний классической теории демократии и без предрассудков принять политическую реальность» (с. 358–359) — резюмирует Шмэдеке.

Концепция Шумпетера практически сразу же вызвала предсказуемую критику — за элитизм, редукционизм, цинизм и пораженчество. Филипп Шмэдеке выступает здесь не столько его адвокатом, сколько диагностом. Он показывает, что «другая теория демократии» вовсе не исчерпывает всего многообразия реалистических подходов, но занимает среди них важное место. Он деконструирует ее аксиомы и основные концептуальные различения. Он помещает ее в контекст — как исторический, так и интеллектуальный. Наконец, он прочерчивает маршруты ее рецепции — от книги Шумпетера к бихевиоралистской революции в американской политической науке, а от нее — к современным подходам в изучении демократии.

Такую работу Шмэдеке проделывает по отношению к каждому анализируемому автору, каждому корпусу текстов. Схемы, которыми он иллюстрирует связи между отдельными теоретическими постулатами и аксиомами, между классическими и современными подходами, между концептуализациями и операционализациями — это не просто дидактический прием. Хотя и как прием схематизация обладает ценностью: благодаря ей студентам будет гораздо проще сориентироваться в пестром многообразии теорий. Схемы Шмэдеке складываются в масштабную карту военных действий, где реалистические теории демократий сталкиваются с нормативными (и друг с другом), демонстрируя в своем противостоянии не меньший макиавеллизм и изворотливость, чем политические элиты. Эта книга — образец того, что можно назвать военной историей идей.

Всякая научная теория — язык описания мира. Но реалистическая теория демократии — не язык, а, скорее, «языковая семья». Такие, на первый взгляд, далекие друг от друга исследовательские языки как системная теория Парсонса и теория электорального поведения Лазарсфельда, концепция полиархии Даля и политический культурализм Алмонда, транзитология О’Доннела — Шмиттера и экономическая модель Даунса благодаря работе Шмэдеке вдруг обнаруживают общее смысловое ядро. Истоки этой языковой общности автор обнаруживает не только в книге Йозефа Шумпетера, но и в текстах двух отцов-основателей демократического реализма, великих неокантианцев — Макса Вебера и Ганса Кельзена. Местами книга читается как остросюжетный детектив: «История реалистических теорий демократии» — это история про то, как социолог, юрист и экономист заложили интеллектуальную бомбу замедленного действия под здание политологии.

Наука — гигантская корпорация, основанная на разделении академического труда. И чем громче разговоры о междисциплинарности, тем выше стены между дисциплинами. Социолог-веберианец может посвятить полжизни изучению трудов Вебера и не знать о том влиянии, которое они оказали на смежную область. Теоретик права может написать несколько книг о юридическом позитивизме Кельзена и ни разу не задуматься о том, как кельзеновское понимание науки отразилось на представлениях политологов о демократических процедурах. Сами создатели реалистической традиции, пишет Шмэдеке, «…никогда не видели себя исключительно теоретиками демократии, но в первую очередь социологами (Вебер, Лазарсфельд, Берельсон), экономистами (Шумпетер, Даунс), специалистами по государственному праву (Кельзен, Тома, Радбрух) или же собственно политологами (Даль, О’Доннелл, Шмиттер)» (с. 41). Благодаря этой книге исследователь получит возможность подняться над ограничениями своей дисциплины, заняв метадисциплинарную позицию.

Бесполезно выделять из корпуса идей, образующих фундамент реалистических теорий, одну — обладающую наибольшим эпистемическим весом. И все же я позволю себе это сделать (из соображений скорее эстетических, нежели содержательных), обратив внимание читателей на веберовскую интуицию расколдовывания мира, как она представлена в этой книге.

Процесс интеллектуального «опрозрачивания» действительности начался задолго до эпохи Просвещения и не закончился в эпоху социальных сетей. Рационализация по Веберу предполагает десакрализацию — отказ от приписывания тем или иным феноменам социальной жизни (будь то наука, право или легитимное господство) «содержательной святости». И переход от нормативных концепций к реалистическим — часть этого процесса. Отсюда — борьба Шумпетера с «неземным содержанием демократического кредо». Отсюда же — второе название реалистических теорий демократии: «ценностно-нейтральные теории».

Разговор о ценностной нейтральности многим сегодня может показаться несвоевременным. Политические обстоятельства куда больше располагают к борьбе за демократию, чем за ее осмысление. Борьба требует символов. И искушение превратить демократическую теорию в идеологическую доктрину слишком велико. Тем, кто ему уже поддался, некоторые положения этой книги покажутся кощунственными. (Вроде тезиса о том, что демократия вовсе не предназначена для «осуществления моральных принципов, ценностей, идей или идеалов, таких как равенство, свобода, справедливость, общее благо, благосостояние и мир».) Но разговор этот важен и важен именно сейчас.

Потому что, чем безумнее становится мир вокруг, тем важнее работа по его расколдовыванию. Тем нужнее избавление от иллюзий. И тем ценнее работа Филиппа Кристофа Шмэдеке — работа по возвращению смысла слову «демократия».

В. С. Вахштайн