Часть III. Подъем теории: из Таконика в широкий мир#
Глава 4. Популяризация реалистической теории демократии в условиях бихевиоралистской революции в США: между системным подходом, процедурализмом и теорией рационального выбора#
I. Политическая ситуация и начало бихевиоралистской революции в США#
Полтора столетия западные демократии жили за счет запаса политических идей, заново сформулированных в последний раз в конце XVIII века. Это длительный период. […] И разрыв между политической реальностью и политическими идеями постоянно увеличивался. Прошло немало времени, прежде чем результаты стали очевидны, но теперь, когда мы увидели, что представляет собой политика без соответствующей духу времени морали и политических теорий, есть шанс, что возможно будет что-то здесь изменить.
Альфред Коббен. Упадок политической теории (1953)
Утром 6 июня 1944 года около 175 тысяч солдат преимущественно американской, британской и канадской армий высадились под прикрытием тяжелых линейных крейсеров и армады из более чем тысячи бомбардировщиков на северном побережье Франции (в Нормандии) и, несмотря на ожесточенное сопротивление и большие потери, смогли прорвать линии германской обороны, а через два с половиной месяца, 25 августа 1944 года, вошли в Париж. Советские войска одновременно переправились с востока через Буг и почти вышли к границам Германии по состоянию на 1939 год. Это означало бесповоротное начало конца гитлеровского фашизма в Европе. В последующие месяцы свою государственную и демократическую самостоятельность вновь обрели не только жертвы национал-социалистической агрессии и оккупационной политики в Западной и Северной Европе (Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Франция, Дания, Норвегия). Большинство национальных государств, возникших в Центральной и Восточной Европе после Первой мировой войны (Венгрия, Чехословакия, Югославия, Болгария, Румыния) были также восстановлены весной 1945 года в довоенных границах (если не считать потерю таких небольших территорий, как Буковина, Бессарабия, Закарпатская Украина). Однако облик старого континента серьезно изменился второй раз после 1918 года, причем не только ввиду непостижимого количества жертв — по оценкам, погибло свыше 50 миллионов европейцев (военнослужащих и гражданского населения), прежде всего в ходе войны на уничтожение в Восточной Европе, — десятков миллионов оставшихся инвалидами, военнопленных, сирот войны, изгнанных и беженцев, геноцида европейских евреев, унесшего жизни шести миллионов человек, и полностью разрушенных основ жизни, экономики и инфраструктуры. Дело в том, что наряду с военно-политическим разделением Германии и Австрии на четыре оккупационные зоны, которое осуществили союзники по антигитлеровской коалиции, смещением территории Польши на запад и окончательным включением трех стран Балтии в состав СССР теперь в центрально- и восточноевропейских государствах, только что освобожденных от диктата национал-социалистов, размещались многие миллионы военнослужащих, политических работников и сотрудников секретных служб сталинской Красной армии, которые оказывали значительное влияние на формировавшийся в этих странах послевоенный порядок. В то же время во главе восстанавливающихся и вновь усиливающихся европейских демократий встали Соединенные Штаты Америки — страна, которая вплоть до 1941 года еще придерживалась политики изоляционизма, а ныне (в отличие от накопивших огромный государственный долг и ослабленных войной мировых колониальных держав Франции и Великобритании) имела не только хорошо работающую экономику и быстро растущее промышленное производство, 12 миллионов человек под ружьем и самый мощный, глобально оперирующий военно-морской флот, но и располагала крупнейшими в мире финансовыми резервами и денежной единицей (долларом), ставшей новой ведущей мировой валютой. Когда американское правительство в ответ на тяжелый кризис экономики и снабжения населения, разразившийся в 1947 году в Европе, предложило так называемый план Маршалла — масштабную программу восстановления, а после неудачи Московской конференции министров иностранных дел весной 1947 года и начала советской блокады Берлина в июне 1948 года окончательно закрылся «железный занавес», разделивший континент, США на десятилетия стали экономическим, политическим и военным гарантом новой Западной Европы, и прежде всего Федеративной Республики Германия, созданной в мае 1949 года из американской, британской и французской оккупационных зон, чье развитие впредь было ориентировано на большого союзника также в общественном и культурном плане.
Карта 9. Европа в 1945–1949 годах — послевоенный порядок и начало противостояния Восток-Запад («холодная война»)
Однако постоянно растущее идейное и интеллектуальное влияние Америки на общественный уклад Западной Германии и, шире, Западной Европы послевоенного времени, связанное с выходом США на позиции мировой державы, только при поверхностном взгляде является улицей с односторонним движением. Можно вспомнить, что в XIX веке американские университеты, как правило, создавались по европейскому и немецкому образцу, следуя в первую очередь гумбольдтовскому идеалу образования с его единством преподавания и научных исследований, и до 1930-х годов отправляли своих лучших выпускников на зарубежные стажировки в высшие учебные заведения Европы и в особенности Германии. Но еще важнее то обстоятельство, что после прихода к власти национал-социалистов (1933) и гибели Веймарской республики начался колоссальный трансфер культуры и знаний на благо американских образовательных и научных учреждений. Этот трансфер в научной литературе сравнивают по значимости и последствиям с уходом византийских ученых из захваченного турками Константинополя (1453), который способствовал расцвету итальянского и европейского Возрождения. Это была всеохватная утечка умов, достигшая своей кульминации на фоне событий 1938 года — аншлюса Австрии в марте, аннексии Судетского края в октябре (по Мюнхенскому соглашению) и ноябрьских погромов «Хрустальной ночи». Тогда наряду с тысячами немецкоязычных интеллектуалов, писателей и людей искусства за океан из Германии и Европы окончательно переселилось значительное большинство из примерно двух с половиной тысяч уволенных и преследуемых нацистским режимом немецкоязычных университетских преподавателей и исследователей. Не в последнюю очередь благодаря организационной и финансовой поддержке крупных филантропических фондов, учрежденных бизнесом (Фонд Рокфеллера, Корпорация Карнеги и т. д.), им удалось относительно быстро обжиться в незнакомой для них научной среде их новой североамериканской родины. В дальнейшем эмигранты-ученые, в основном еврейского происхождения и (или) оппозиционных взглядов, покрывавших весь политический спектр антинацистских настроений как Веймарской республики, так и Австрии, не только стали преподавать в небольших колледжах в американской провинции или даже занимать кафедры в таких видных университетах США, как Гарвард, Принстон, Колумбийский или Чикагский, а также в основанном в 1934 году в Нью-Йорке университете в эмиграции «Новая школа социальных исследований» (New School for Social Research), но и привнесли в дискурсы американской науки совершенно новые импульсы, темы и перспективы. Тем самым они также открыли для своих американских коллег новые пути в научном анализе, методологии и построении теорий — включая до тех пор лишь изредка практиковавшуюся в США междисциплинарность и гораздо более непосредственную, чем там было принято, включенность и практикоориентированность политической науки. На этой волне практически неизвестные прежде в Соединенных Штатах труды таких авторов, как итальянские теоретики элит Вильфредо Парето, Гаэтано Моска и Роберт Михельс, французские социологи Огюст Конт и Эмиль Дюркгейм (1858–1917), а равно сочинения Карла Маркса, Зигмунда Фрейда и Макса Вебера вошли в академический канон, и в то же время стало привычным сотрудничество немецких и американских ученых, например, в команде политических и экономических консультантов «Нового курса» президента Рузвельта или при изучении стратегий разведывательной деятельности в Отделе исследований и анализа (Research and Analysis Branch) — так называлось похожее на огромный исследовательский институт подразделение созданного в 1942 году Управления стратегических служб (УСС / Office of Strategic Services, OSS), первой американской разведывательной службы, предшественника Центрального разведывательного управления (ЦРУ / Central Intelligence Agency, CIA; с 1947 года).
1. Отправные пункты бихевиоралистской революции: американский прагматизм и естественные науки#
Упрочение положения немецкоязычных эмигрантов-ученых, лишь малая часть которых после окончания войны вернулась в освобожденные Германию и Австрию, не случайно пришлось на время, когда на родине конституционной демократии уже намечалась сенсационная смена парадигмы — масштабная «научная революция» (Кун, «Структура научных революций», 1962). В 1950–1960-е годы этот академический бунт наконец действительно свершился, получил название «бихевиоралистской революции», и именно он главным образом заложил фундамент того ведущего положения, которое американские социальные науки занимают сегодня в мире.
До начала XX века на факультетах и в институтах США, ориентированных на изучение политических тем, занимались, следуя подходу, практиковавшемуся в юридической теории государства, прежде всего легалистскими характеристиками демократических институтов. Затем, когда в 1903 году была основана влиятельная Американская ассоциация политической науки (American Political Science Association, APSA), фокус исследований под ее эгидой сместился на общие вопросы взаимодействия политических институтов (правительства, парламента, партий, общественных объединений и групп интересов). Такое положение сохранялось вплоть до 1940-х годов; его дополняли штудии по специальным политологическим дисциплинам, например, традиционной истории политических идей или сравнительному правоведению.
В 1925 году декан департамента политической науки Чикагского университета и новоизбранный президент ассоциации APSA Чарльз Э. Мерриам (1874–1953) представил коллегам-политологам свое видение системной, междисциплинарной политической науки, ориентированной на естественнонаучную методологию, и вместе с Гарольдом Д. Лассуэллом (1902–1978), своим младшим соратником из Чикаго, основал движение за новую политическую науку (New Science of Politics), но традиционалистски настроенный академический истеблишмент воспротивился и попросту саботировал программные начинания двух чикагских профессоров. Однако прогрессивные семена уже упали на почву, и их прорастание было не сдержать. Этому способствовало не только усиление влияния основанного Мерриамом в 1923 году Совета по исследованиям в области социальных наук (Social Science Research Council, SSRC), пользовавшегося щедрой поддержкой от Фонда Рокфеллера. Совет представлял собой приверженную революционной программе нового движения независимую научную институцию, которая привлекала средства спонсоров, чтобы протежировать соответствующие исследовательские проекты. Вторым фактором стало растущее недовольство тех молодых политологов, которые в ходе исследовательско-консультационной деятельности для УСС, американских министерств по делам обороны и иностранных дел во время Второй мировой войны (1942–1945) все явственнее сталкивались с недостаточностью и ограниченностью инструментария своей дисциплины. При этом они были вынуждены наблюдать, как представители других общественных наук (экономики, психологии, социологии) с их современными и междисциплинарными аналитическими техниками обработки эмпирических данных совершенно очевидно уходили в отрыв. Проблемы начинались с конкретной неспособности объяснить с помощью традиционного институционального анализа привлекательность и подъем фашизма на европейском континенте, продолжались принципиальной неконгруэнтностью между традиционной политической теорией и реальностью практической политики и доходили до методологического бессилия сформулировать конкретный прогноз относительно будущих политических процессов и феноменов. Этой критике в 1940–1950-е годы суждено было трансформироваться и расшириться до общеамериканского политологического протестного движения, на волне которого авторитетные академические позиции заняли В. О. Кей (1908–1963), Габриэль А. Алмонд (1911–2002), Дэвид Б. Трумэн (1913–2003) и позднейший лауреат Нобелевской премии Герберт А. Саймон (1916–2001) — первые ученики Мерриама и Лассуэлла из Чикаго (Чикагская школа). Следует отметить, что критические замечания выходили далеко за пределы отдельных моментов (недостаточной практикоориентированности или слабой прогностической силы): в глазах молодых революционеровбихевиоралистов следование традициям политической науки приравнивалось к застою по собственной вине и полному блокированию развития. По их мнению, сам по себе простой учет, описание и сравнение политических феноменов без некой общей и всеохватывающей теоретической рамки, которая бы их упорядочивала, так же мало способны породить научный прогресс, как и ситуация отсутствия общих аналитических понятий, общего научного языка и общих политологических методов; более того, из-за дефицита научного общения и единства в методах исследований любой симбиоз результатов, любая попытка свести воедино наработки разных исследовательских проектов с целью увеличения мощности теории и ее постоянного кумулятивного обогащения эмпирическим содержанием per se, как считалось, заранее обречена на провал.
Выход из тупика традиционной исследовательской программы для приверженцев и последователей Чикагской школы был возможен, в конечном счете, только путем кардинальной трансформации политической науки — смены прежней, гуманитарной ориентации на строго естественно- и общественно-научную. Идейные корни этой трансформации уходили не только к Мерриаму и Лассуэллу и питались не только общими эмпирико-позитивистскими течениями первой половины XX века, но шли глубже: во-первых, к американскому прагматизму Джона Дьюи (1859–1952) и Джорджа Герберта Мида (1863–1931), преподававшего в Чикаго до самой смерти, во-вторых, к теории науки бывшего Венского кружка, отчасти вдохновленной неокантианством, математической логикой и естественно-научным анализом (некоторые из самых значительных его представителей (Карнап, Фейгль, Гемпель) в 1930-е годы эмигрировали в Соединенные Штаты). Еще одной важной точкой отсчета для молодых бихевиоралистов стали ключевые научно-философские положения веберовской социологии (принципы объективности и свободы от оценки), с которыми они познакомились после возвращения Толкотта Парсонса (1902–1979) из Европы и выхода в 1946 году комментированного сборника работ Макса Вебера на английском языке, которое подготовил (совместно с Ч. Райтом Миллсом) немецкий социолог Ханс Г. Герт (1908–1978), в 1938 году бежавший в США через Великобританию. В то же время научный сциентизм Ганса Кельзена, сущностно тождественный бихевиоралистской программе, остался на периферии внимания американцев, что, вероятно, не в последнюю очередь объясняется узким восприятием Кельзена в США лишь как правового позитивиста и отца сравнительного правоведения. Он никогда не получил признания и, в общем-то, даже не рассматривался серьезно как сооснователь реалистической теории демократии и представитель современной теории науки, движимый в ее разработке явно выраженными политическими мотивами.
Далее, будучи едиными в непреклонном отрицании всякой метафизики и желании изгнать ее из универсума академической науки, представители раннего американского бихевиорализма также совершенно сознательно восстали против установки на чистоту метода, которую активно продвигало в начале XX века немецкое неокантианство. Именно в заимствовании и применении внедисциплинарных социологических и естественно-научных методов и процедур они видели ключ к построению будущей политической науки: не только описывающей, но и объясняющей, способной давать прогнозы и конкурентоспособной. Естественнонаучное требование систематизированной, независимой от времени и личности проверяемости, верифицируемости политологических гипотез впредь должно было стать единственным мерилом полезности политологического знания, вследствие чего предполагалось также помещать в фокус исследования исключительно эмпирически наблюдаемые политические феномены, в то время как этические моменты, не подлежащие истинностной проверке в кельзеновском и веберовском смысле, не следует принимать во внимание, по меньшей мере в качестве причинных объяснений. На смену отталкивающемуся от фактов институциональному анализу шел опирающийся на теорию эмпирический анализ установок, поведенческих намерений и действий (поведение/behavior) индивидов из репрезентативной выборки, который, как предполагалось, позволит на втором шаге делать заключения о политических ролях, решениях, интересах и (неформальных) отношениях политических субъектов, групп и институтов либо, соответственно, о функциональной динамике политической системы в целом. Чтобы при этом удовлетворить заимствованному из естественных наук требованию верификации и точности, эмпирически наблюдаемый мир политического предполагалось подвергнуть в буквальном смысле рассечению, картографированию и обмеру: на первом шаге требовалось перевести отдельные аспекты политики в понятийно стандартизированные показатели и операционализировать в индикаторах, чтобы затем, на втором шаге, либо непосредственно включить их в математические формулы, либо использовать как концептуальные схемы упорядочения собираемых в большом количестве данных и, наконец, на третьем шаге оценить их с помощью математическо-статистических процедур. Политологические штудии нового дизайна должны были, как и служащие им образцом исследования по химии, физике и биологии, проводиться согласно единым нормированным методам и схемам, позволяя разным исследователям сколь угодно часто повторять их, получая одинаковые результаты, и одновременно давая систематическую исходную базу для дальнейших исследований.
2. Вехи бихевиоралистской революции: исследования поведения избирателей (Лазарсфельд) и системная теория (Парсонс)#
Своим первым практическим успехом и последовавшим в итоге прорывом американская бихевиоралистская программа, а вслед за нею спустя несколько лет и реалистическая теория демократии обязаны, в конечном счете, двум пионерским исследовательским проектам, которые, каждый по-своему, уходят корнями в пространство немецкоязычной науки первой половины XX века. Первый из них — масштабные эмпирико-аналитические исследования поведения избирателей, организованные австрийским социологом и математиком Паулем (Полом) Феликсом Лазарсфельдом (1901–1976), который вначале провел в Соединенных Штатах два года по стипендии Фонда Рокфеллера и окончательно эмигрировал туда в 1935 году. Второй — исследования по теории социальных действий и систем Толкотта Парсонса, защитившего диссертацию в Гейдельберге апологета Макса Вебера и патриарха современной американской социологии.
2.1. Первое крупное электоральное исследование Лазарсфельда (1944)#
Еще в 1920-е годы Лазарсфельд по договоренности с Венским университетом создал при нем исследовательский центр по экономической психологии (Wirtschaftspsychologische Forschungsstelle), где со своим немногочисленным коллективом академических исследователей, работавших на общественных началах, начал одним из первых разрабатывать современную концепцию исследований рынка и средств массовой информации на базе психологических методов. Эту организационную модель Лазарсфельд, переселившись в США, перенес на американскую почву: основанное им знаменитое Бюро прикладных социальных исследований (Bureau of Applied Social Research, BASR) при Колумбийском университете в Нью-Йорке задало программный образец для всех будущих академических учреждений, финансируемых за счет фондов и спонсорских средств. Именно Бюро прикладных социальных исследований (до 1944 года называвшееся Бюро по исследованию радио / Office of Radio Research) стало институциональной рамкой в том числе и для эпохального исследовательского начинания, ради которого Лазарсфельд со своими конгениальными нью-йоркскими коллегами Бернардом Рубеном Берельсоном (1912–1979) и Хейзел Годе (1908–1975) и 15 интервьюерами в 1940 году отправился на несколько месяцев в округ Эри, расположенный примерно в 500 милях западнее Манхэттена. Это среднее по размеру муниципальное образование в штате Огайо с 43 тысячами жителей имело смешанную структуру населения без доминирования городского или сельского хозяйства и, казалось, полностью соответствовало представлениям о среднестатистическом американском местном сообществе. Три исследователя сочли округ Эри идеальным местом, чтобы в ходе предвыборной борьбы за пост президента между инкумбентом, демократом Франклином Д. Рузвельтом (1882–1945), и его соперником республиканцем Уэнделлом Уилки (1892–1944) провести несколько тысяч стандартизированных интервью с потенциальными избирателями относительно их политических установок и намерений голосовать, результаты которых после тщательной обработки через четыре года были наконец опубликованы в книге «Выбор народа: как избиратель принимает решение в президентской кампании» (1944). Нью-йоркские исследователи были не первыми, кто глубоко занялся изучением формирования политических предпочтений в демократиях. Однако в отличие от предшественников, например, шведского ученого Герберта Тингстена (1937), которые не шли дальше чисто описательного статистического обобщения электоральных решений по таким индикаторам, как возраст, пол и профессия, они — полностью в духе бихевиоралистской парадигмы — открыто искали аналитические объяснения для индивидуальных особенностей электорального поведения (voting behavior), применяя для этого совершенно новаторские, прежде неизвестные исследовательские приемы. Так, отобранные по случайному принципу потенциальные избиратели из округа Эри были проинтервьюированы не один, как обычно, а семь (!) раз в разные моменты времени по опросникам, которые каждый раз содержали различные вопросы (панельный метод опроса). Этот метод позволил заменить прежние смутные догадки об индивидуальном и коллективном электоральном поведении репрезентативными и объективными эмпирическими фактами. Благодаря этому на втором шаге анализа исследователи смогли выявить определенные схемы и регулярности в изменениях индивидуальных точек зрения, а также, учитывая моменты времени, в которые проводились интервью, установить прямые корреляции между этими изменениями и возможными внешними причинами, событиями и влияниями. Так впервые были получены научно надежные, валидные ответы на вопросы о том, каковы электоральные намерения и решения, почему они таковы и каким образом они могли быть сформированы или, соответственно, приняты. Далее, Лазарсфельд разработал ряд математических формул, уравнений и решений, с помощью которых он не только стремился обнаружить скрытые, не выраженные явно мнения и модели поведения избирателей, но и отличить истинные причинные отношения и значимые переменные от мнимых корреляций и незначимых переменных.
Рис. 38. Важные институты, распространявшие идеи раннего бихевиорализма
Источник: автор на основании Falter (1982/1990).
Знания и выводы, полученные в исследовании «Выбор народа», главным образом, путем контекстного анализа и позволившие, например, эмпирически подтвердить и доказать первостепенное влияние непосредственного социального окружения (близкие друзья, знакомые, семья, единомышленники), социальных характеристик (слой, религия, уровень образования) и локальных лидеров мнений (opinion leaders) на индивидуальное поведение при голосовании, мобилизующее (но не изменяющее мнение человека) воздействие избирательных кампаний и демотивирующее действие конкуренции социальных влияний и принадлежности к социальным общностям, произвели большое впечатление также и на многих из тех, кто скептически относился к новому бихевиоралистскому движению. В итоге это привело не только к тому, что сбор эмпирических данных, который дотоле в политологических учреждениях, традиционно ориентированных на парадигму гуманитарных наук, презрительно считали «тупым» занятием, теперь «приобрел лоск», но и к росту готовности университетов (в сотрудничестве с крупными благотворительными фондами) поддерживать, финансировать эмпирические исследования, требующие немалых денежных и человеческих ресурсов, и, в конце концов, создавать для них прочную институциональную базу. В этих условиях некогда основанный Мерриамом в 1920-е годы Совет по исследованиям в области социальных наук приобрел устойчивое влияние, и уже через год после выхода в свет «Выбора народа», в период председательства политолога Э. Пендлтона Херринга (1903–2004), в совете появился отдельный бихевиоралистский подкомитет (Комитет по политическому поведению / Committee on Political Behavior) (1945), а Корпорация Карнеги и Фонд Форда стали вслед за Фондом Рокфеллера меценатами нового движения, выделяя на него миллионы долларов. В частности, Фонд Форда, бывший в свое время крупнейшим частным фондом в мире, не ограничился выделением грантового бюджета для выплаты стипендий, проведения межуниверситетских конференций и исследовательских проектов, но и создал в 1951 году в своей структуре собственное «Отделение поведенческих наук» (Behavioral Science Division) под руководством Бернарда Берельсона, а в 1954 году открыл в калифорнийском Пало-Альто знаменитый Центр передовых исследований в области поведенческих наук (Center for Advanced Study in the Behavioral Sciences; ныне при Стэнфордском университете).
Опираясь на такую солидную сеть научных центров, уникальную на тот момент даже для США, на рубеже 1940–1950-х годов начались первые крупные бихевиоралистские тематические исследования. Прежде всего следует назвать поддержанный Советом по исследованиям в области социальных наук исследовательский проект 1949 года «Американский солдат» с четырехтомной публикацией по его итогам, в рамках которого Сэмюэл Э. Стоуффер (1900–1960) со своим коллективом социологов провели свыше 500 тысяч интервью с американскими военнослужащими, спрашивая их, например, о личном опыте участия в боях, личном отношении к организации армии, расовой интеграции и влиянии массмедиа. Эмигрант из Германии и сооснователь Франкфуртской школы Теодор В. Адорно (1903–1969) с коллегами-исследователями из Калифорнийского университета в Беркли опубликовали в книге «Авторитарная личность» результаты исследования 1950 года о взаимосвязи авторитарной структуры личности и (фашистских) политических систем. Наконец, в этом же ряду стоят такие работы непосредственных учеников Мерриама и Лассуэлла из Чикаго, как «Административное поведение. Исследование процессов принятия решений в административных организациях» (1947) Герберта Саймона, «Южная политика в государстве и нации» (1949) В. О. Кея, «Американский народ и внешняя политика» (1950) Габриэля Алмонда и «Управленческий процесс. Политические интересы и общественное мнение» (1951) Дэвида Трумэна.
Рис. 39. Чикагская, Колумбийская и Анн-Арборская школы и ключевые работы раннего бихевиорализма
Источник: автор на основании Falter (1982/1990/1993) и Munck (2007).
В тот же период в Мичиганском университете в Анн-Арборе, опять-таки под впечатлением от исследования Лазарсфельда в округе Эри и на деньги Совета по исследованиям в области социальных наук, основывается Центр опросных исследований (Survey Research Center), который станет вторым центром современных эмпирических электоральных исследований общеамериканского значения (Анн-Арборская школа) наряду с Бюро прикладных социальных исследований Лазарсфельда и Берельсона (за ним впоследствии закрепится обиходное название «Колумбийская школа»). В отличие от своих нью-йоркских коллег Ангус Кэмпбелл (1910–1980) и его исследовательский коллектив не только сконцентрировались в первую очередь на таких факторах мотивации электорального поведения, как идентификация партий и кандидатов, но и расширили охват эмпирического сбора сведений об избирателях с изначально исключительно локальных штудий на всю территорию Соединенных Штатов («Избиратель принимает решение», 1954; «Американский избиратель», 1960).
Рис. 40. Крупномасштабные социологические исследования поведения избирателей на выборах в США и Великобритании в период с 1940 по 1952 годы
Источник: автор на основании Berelson, Lazarsfeld, McPhee (1954, с. 331 и далее).
Примерно через семь лет после исследования в округе Эри был опубликован труд «Социальная система» (1951) Толкотта Парсонса, в котором автор, изложив свою структурно-функциональную системную теорию, выполнил еще два сущностных требования молодого бихевиоралистского движения. В целостно-системном подходе Парсонса не только воплотился междисциплинарный симбиоз и интеграция культурных, социальных, политических и экономических феноменов, но и была наконец создана давно требовавшаяся единая теоретическая рамка и система координат. Это был тот всеохватный, абстрактный и единственный в своем роде метаподход, позволявший подвести под единую теоретическую крышу плюрализм различных бихевиоралистских эмпирических исследований и эмпирических феноменов. Определяющим импульсом к такой работе стали для молодого Парсонса его исследовательские стажировки в Лондонской школе экономики (1924–1925) у таких преподавателей, как Бронислав Малиновский (1884–1942) и Моррис Гинсберг (1889–1970), и в Гейдельбергском университете (1925–1927), где он защитил диссертацию по теме «Понятие капитализма в современной немецкой литературе: Зомбарт и Вебер» под научным руководством политэконома Эдгара Залина (1892–1974). Вернувшись в Гарвардский университет, Парсонс после того эффекта, который произвела его теория волюнтаристского, или свободно-волевого, действия («Структура социального действия», 1937), был признан наиболее значительным социологом в США (и сохранял этот статус до середины 1960-х годов). Вместе со своим коллегой Эдвардом Шилзом (1910–1995) он не только популяризовал для американской аудитории имена таких ведущих европейских социологов, как Эмиль Дюркгейм, Макс Вебер и Вильфредо Парето, и открыл доступ к их сочинениям, переведя их на английский, но и внес определяющий вклад в распространение их идей и окончательное их закрепление в дискурсе американской науки.
Карта 10. Центры бихевиоралистских исследований в элитных американских университетах в 1950-х и 1960-х годах
2.2. Теория социального действия Парсонса (1937)#
В своей изначальной концепции 1937 года Парсонс выступает с резкой критикой тезиса, что социальные (то есть осмысленные и сознательные) действия могут быть объяснены чисто утилитаристским расчетом затрат и выгод с одновременным учетом ограничений, установленных физической силой либо угрозой насилием, исходящей от вышестоящего (государственного) авторитета, как это провозглашалось прежде всего в Гоббсовой модели общества. Но поскольку так же неверно считать, что люди действуют в вакууме социальной анархии, то Парсонс вместо этого, опираясь на Вебера и Дюркгейма, предполагает в целом добровольную ориентацию на общезначимые представления о нормах и ценностях («система культуры»), конституирующие для соответствующей общности. Каждый отдельный индивид усваивает (интернализует) их в процессе воспитания и социализации на протяжении всей жизни в своем конкретном социальном окружении и затем следует им из страха перед социальными санкциями (исключением из общности, пристыжением и т. д.) или внутренними конфликтами совести. Постулировав, что обобщенные каноны норм и ценностей неизменно пронизывают человеческие общности и доминируют над ними, Парсонс утверждает далее, что социальные действия всегда также автоматически являются структурообразующими, поскольку все взаимодействия людей в разных «социальных системах» (таких как семья, школа, церковь, трудовой коллектив и т. д.) как опосредованно, так и непосредственно формируют конкретные иерархии, позиции и роли (мать — ребенок, врач — пациент, работодатель — работник). Благодаря подтвержденным прежде и обращенным в будущее ожиданиям, которые связываются с этими иерархиями, позициями и ролями, последние в итоге превращаются в устойчивые образцы, образуя стабильную упорядоченную структуру и институционализируясь. В рамках роли, приписанной конкретному индивиду и принятой им, он может свободно выбирать между некоторыми альтернативами действий, которые, по Парсонсу, можно классифицировать по пяти разным диапазонам нормативной ориентации с их соответствующими полюсами («типовые переменные» / pattern variables), причем каждый ролевой статус, тем не менее, остается ограничен определенными социальными представлениями о норме.
Рис. 41. Пять коридоров действий («переменные шаблона») в соответствующих крайних точках
Источник: автор на основании Parsons (1937).
Так, от близких родственников (в социальной системе «семья») ожидается, как правило, что они будут действовать по отношению друг к другу, ориентируясь на эмоциональное удовлетворение (аффективность), а равно на коллектив и при этом руководствуясь заинтересованностью в другом человеке в целом (диффузность), думая о нем как об индивидуальной личности (партикуляризм) и оценивая его по постоянным характерным чертам (ориентация на качества). В то же время от людей в их профессиональной роли (например, в социальной системе промышленного предприятия) обычно ожидается, что они, вынося все частные моменты за скобки, будут взаимодействовать аффективно нейтрально, оценивая специфичные (конкретные) профессиональные функции визави и, соответственно, воспринимая его в обобщенной роли производителя или клиента (универсализм), а также ориентироваться на достижения (деятельность) и прибыль (на себя).
Рис. 42. Парсонсовская модель социологической теории действия 1937 года
Источник: автор на основании Parsons (1937).
Различные социальные системы (в которых происходят институционализированные ролевые взаимодействия) в конечном счете всегда заимствуют свою конкретную организацию и легитимацию, а также нормативную рамку действий из генерализованных представлений о нормах и ценностях. При этом они одновременно находятся в постоянном процессе взаимоадаптации с существующими у индивидов личными потребностными диспозициями, которые, в свою очередь, тоже ориентированы на обобщенное содержание системы культуры. Поэтому социальные действия для Парсонса всегда представляют собой продукт взаимовлияния и интеграции следующих трех уровней: то, что от меня постоянно ожидается в общем случае (уровень 1: система культуры); альтернативы действий, имеющиеся у меня в моей конкретной роли (уровень 2: социальная система); мои собственные интересы и потребности (уровень 3: система личности).
2.3. Системная теория Парсонса (1951)#
14 лет спустя Парсонс приступил к преобразованию своей теории социального действия 1937 года в теорию социальной системы («Социальная система», 1951). Задумка состояла в том, чтобы осмыслить возникающие вследствие взаимодействия действующих субъектов (акторов) и институционализирующиеся структурные порядки как самостоятельные системы, призванные выполнять совершенно определенные и дополняющие друг друга задачи («функции»), чтобы обеспечить свое стабильное существование и воспроизводство. Подобно кибернетическим организационным комплексам или биологическим организмам, системы социальных действий, по мнению Парсонса, тоже подразделяются и дифференцируются на взаимопроникающие друг в друга подсистемы. Аналогично отдельным органам в человеческом теле, подсистемы непрерывно заняты поддержанием собственного специфического состояния равновесия, воплощенного в ряде жизненно важных параметров (в анатомии это будут, например, определенная температура тела и определенный уровень глюкозы в крови), и изменением этих параметров с целью компенсировать и сгладить экзогенные и эндогенные воздействия (повышение температуры или голодание). Поскольку системы социальных действий к тому же находятся в постоянном обмене с внешней окружающей средой и другими, соседними системами действий, они должны также непрерывно осуществлять адаптацию с учетом их структуры в целом и координации своих отдельных подсистем. Опираясь на общую систематику действий, в которой различаются, с одной стороны, обращенное внутрь и вовне согласование поведенческих процессов, а с другой — кратко- и долгосрочная ориентация актов действия, Парсонс делает вывод, что всем системам социального действия свойственны четыре функции, обеспечивающие их существование. Так называемая схема AGIL, в которую они сведены, приобрела значительную известность в политических и социальных науках и в конечном счете составила неоспоримый фундамент структурно-функциональной системной теории ученого.
Источник: автор на основании Parsons (1951).
Вторым шагом Парсонс осуществляет симбиоз схемы AGIL со своей теоретической моделью социального действия 1937 года, которую он теперь дополняет четвертым уровнем («система биологического поведения»), так что четырем уровням действия (1/2/3/4) соответствует одна из системных функций (A/G/I/L) модели 1951 года. Функцию адаптации (Adaptation, A) при этом выполняет как раз индивидуальная система поведения (4), которая обеспечивает досознательные биологические и когнитивные предпосылки для социальных действий в постоянно меняющейся внешней окружающей среде. За функцию целедостижения (Goal attainment, G) отвечает третий уровень — индивидуальная система личности (3), поскольку приоритизация и структурирование собственных потребностей являются существенными для мотивации и определения целей собственных действий. Функция интеграции (Integration, I) закреплена за вторым уровнем: социальные системы (2) заботятся о том, чтобы различные роли, а равно разные отдельные коллективные системы, с одной стороны, четко отграничивались друг от друга, но с другой — чтобы они также интегрировались и гармонизировались друг с другом определенным образом, позволяя канализировать возможные конфликты и не приводя к дезинтеграции системы в целом. Наконец, функцию сохранения структуры в целом («поддержание латентного образца» / Latent Pattern Maintenance, L) берет на себя доминирующая культурная система, то есть первый уровень действий (1). Включая в себя обобщенные и общеобязательные нормы и ценности, она задает рамки как социальным системам и ролям, так и системе личности, легитимирует их, предохраняет против отклонений от курса и стабилизирует и, тем самым, как и ранее в модели 1937 года, не просто возглавляет иерархию уровней или, соответственно, подсистем, но также контролирует и детерминирует их. Поэтому изменения культурных норм и ценностей или их полная смена всегда тождественны глубоким переменам в идентичности (смене идентичности) системы в целом.
По Парсонсу, любая система социальных действий независимо от исторической эпохи, принадлежности к культурному кругу, размеров или конкретного своеобразия должна в конечном счете выполнять четыре вышеуказанные функции (AGIL), чтобы обеспечить себе выживание на долгую перспективу. Так что разработанная им абстрактная системная модель является универсальным аналитическим инструментом, который позволяет идентифицировать социальные феномены как функциональные структуры и процессы, играющие определенную роль для своей собственной подсистемы, более высокого уровня системы или системы в целом. Например, современное общество в целом (modern society) как важнейшую из всех социальных систем, относящихся ко второму уровню действий, Парсонс подразделяет соответственно на экономическую подсистему, выполняющую путем переработки ресурсов и производства товаров функцию адаптации (A), политическую подсистему, которая своими общеобязательными решениями относительно курса движения способствует коллективному целедостижению (G), общественную подсистему, гарантирующую наличие конкретных норм и тем самым усиливающую коллективную интеграцию (I), и, наконец, культурную подсистему, обеспечивающую легитимную основу удовлетворению экономических потребностей, политическим правилам и общественным нормам и тем самым сохранение структуры в целом (L).
Рис. 44. Парсонсовская модель социологической системы действия 1951 года
Источник: автор на основании Parsons (1937).
II. Прорыв реалистической теории демократии: путями Йозефа Шумпетера#
Нет никаких сомнений относительно важности теории Шумпетера для последующего развития теории демократии. Его понятие классической доктрины, данная им характеристика демократического метода и роли участия граждан в рамках этого метода почти без возражений принимаются в современных работах по теории демократии.
Кэрол Пейтман. Участие и теория демократии (1970)
Прошло двенадцать лет после того, как в самый разгар второй «великой войны» в нью-йоркском издательстве «Харпер энд Бразерс» увидела свет книга Шумпетера «Капитализм, социализм и демократия» (1942), и четыре года с момента его внезапной смерти (1950) в доме близ горной деревушки Таконик, расположенной в точке, где сходятся границы трех штатов — Коннектикута, Нью-Йорка и Массачусетса, когда в фарватере бихевиоралистской революции наметился наконец окончательный прорыв теории реалистической демократии, концепцию которой очертили Макс Вебер и Ганс Кельзен в преддверии основания и в первые годы существования молодых Веймарской и Австрийской республик, а затем развил в Гарварде Шумпетер. В последующие десятилетия этой теории суждено было стать наиболее распространенной и влиятельной концепцией демократии в политике и политической науке сначала в США, затем в западном полушарии, а в итоге — на всем земном шаре. В истории ее утверждения на североамериканском континенте, откуда исходили импульсы для дальнейшего развития, можно выделить три основные линии эволюции: во-первых, системно-ориентированный подход в версиях Бернарда Берельсона (1954) и Габриэля Алмонда (1960, 1963, 1966), преобладавший прежде всего в период расцвета бихевиорализма; во-вторых, доминирующие до сих пор минималистские и процедурные концепции Сеймура Липсета (1960), Роберта Даля (1971) и транзитологов Филиппа Шмиттера и Гильермо О’Доннелла (1986); в-третьих, набирающее вес с 1970-х годов направление моделей рационального выбора, вдохновляемое идеями Энтони Даунса (1957). Хотя все три течения видят в Шумпетере своего бесспорного родоначальника, следует отметить, что в начале популяризации его теории в Америке произошел сбой в ее рецепции, имевший тяжелые последствия. Сложившееся тогда искаженное восприятие остается почти непоколебимым и по сей день, а коренится оно в первую очередь в «холодной войне» и печально известной эпохе маккартизма, то есть в периоде, когда после успешного испытания первой советской атомной бомбы (29 августа 1949 г.), начала корейской войны (25 июня 1950 г.) и серии сенсационных разоблачений советских шпионов в США разразился настоящий антикоммунистический психоз и массовая истерия. Это положило начало многолетней санкционированной государством и разжигаемой массмедиа «охоты на ведьм», жертвами которой в первой половине 1950-х годов стали тысячи реальных и мнимых «коммунистически настроенных врагов государства» — чиновники, люди искусства, интеллектуалы и ученые (в том числе и бихевиоралисты). Тем самым сложился максимально неблагоприятный момент для провокационных прогнозов Шумпетера о гибели капитализма и неудержимом подъеме социализма, из-за чего вся базирующаяся на тезисе о детерминированном развитии объяснительная рамка «другой теории демократии» (излагаемой автором лишь в заключительных XXI и XXII главах) была тихо и незаметно предана забвению, как и вообще пять шестых (!) текста «Капитализма, социализма и демократии».
Рис. 45. Три линии эволюции реалистической теории демократии после смерти Шумпетера (1950) в США
Источник: автор.
1. Первая линия эволюции: системный подход#
1.2. Системно-функциональный подход: Бернард Берельсон (1954)#
…как ничтожно мало основательности и содержания в социальных и политических убеждениях девятнадцати из двадцати человек. Если пристально изучить эти убеждения, то обнаружится, что они сводятся к двум-трем предрассудкам и антипатиям, двум-трем пристрастиям к определенному лидеру или определенной фракции внутри некоторой партии да двум-трем заявлениям или лозунгам, сформулированным на основе аргументов, над которыми человек, повторяющий эти фразы, сам не задумывался.
Джеймс Брюс. Американское Содружество (1888)
Исследователи электорального поведения из ставшего уже легендарным нью-йоркского Бюро прикладных социальных исследований во главе с Лазарсфельдом и Берельсоном сыграли главную роль в наведении мостов между движением за новую политическую науку, которое Мерриам основал в начале 1920-х годов, и нараставшей с середины 1940-х бихевиоралистской революцией. И они же дали также основной импульс разработке оригинальной концепции реалистической демократии, совершенно не соответствовавшей учредительному мифу американского государства с его превознесением прав человека, разделения властей и народного суверенитета. Речь идет о еще одном масштабном эмпирическом электоральном исследовании в еще одном среднем по размерам муниципалитете США — расположенном примерно в 240 милях на северо-запад от Нью-Йорка городе Элмайра с 50-тысячным населением. Целью, ради которой раздавались тысячи опросников и проводились тысячи интервью, было изучение индивидуального поведения избирателей в период предвыборной борьбы между кандидатами на пост президента США в 1948 году (Г. Трумэн против Т. Дьюи). Аналитическая оценка результатов вышла в свет через шесть лет под заглавием «Голосование. Исследование процесса формирования мнения избирателя во время кампании по выборам президента» (1954). Публикация, в отличие от исследовательского отчета по округу Эри 1944 года, включала в себя заключительный раздел, которому суждено было оказать чрезвычайно сильное влияние. Эта примерно двадцатистраничная статья содержит аналитические выкладки по теории демократии: Берельсон синтезирует результаты опросов избирателей на двух упомянутых территориях с системной теорией Парсонса (1951), набрасывая при этом общие черты модели демократии, в высшей степени авангардной для своего времени. Традиционные демократические ценности, традиционные демократические институты, а равно демократическое сообщество граждан (Bürgerschaft), которому традиционно приписывается фундаментальное значение, играют в ней лишь второстепенную и подчиненную роль, поскольку, по Берельсону, эти три элемента никак и никогда не могут существовать в отрыве от стабильной и функционирующей общественно-политической системы в целом. Эта мысль ведет к смене перспективы для будущих размышлений о теории демократии, важность которой нельзя недооценивать, ведь до тех пор обоснование и легитимация политических режимов через отсылку к обществу в целом и системе в целом всегда были характерны для автократически ориентированных порядков правления (схоластика, Гегель, Маркс — за исключением Вебера), а буржуазно-либеральные революции конца XVII, XVIII и XIX веков как раз противопоставляли им в качестве альтернативного исходного пункта всех теоретических построений непреложный примат индивида и его исконных естественных прав. Но, кроме того, и сама теория реалистической демократии благодаря системно-ориентированной модели демократии Берельсона (1954) и идущих от нее трех линий эволюции утрачивает свою прежнюю роль программы политических реформ (по Веберу) или концепции сопротивления грозящей гибели демократии (Кельзен, Шумпетер). Вместо этого она окончательно становится частью инновационной научно-исследовательской программы (бихевиорализма) с явственной опорой на естественнонаучный и математический аппарат — впрочем, не отказываясь при этом от требования непременно соотносить теорию с реальностью и действительностью, выдвинутого отцами-основателями во времена Веймарской республики.
Отправным моментом для разработки структурно-функциональной концепции демократии Берельсону послужили как критика «философии демократии XVIII века» Шумпетером (1942), так и всё громче звучавшие, например, от Альфреда Коббена (1901–1968), Макса Белоффа (1913–1999), Эдварда Шилза, Дэвида Истона (1917–2014) — то есть далеко не только из лагеря американских бихевиоралистов, — возражения против того, что к разрешению насущных политических проблем продолжали некритично применяться классические политические теории Гоббса, Локка, Бёрка, Бентама и прочих, которые для своего времени были вполне содержательно ценными и практикоориентированными, однако на протяжении веков «оторвались от жизни». Но если Шумпетер, например, пытался продемонстрировать зияющий разрыв между просветительско-рационально-утилитаристским образом человека, как он представлен прежде всего у Джона Стюарта Милля, и фактической политической реальностью еще исключительно средствами аргументации и анализа, то Берельсон (1954) впервые в истории политической мысли получил возможность опираться в доказательстве верности своей модели демократии на результаты систематически обработанного массива из сотен тысяч валидных эмпирических индивидуальных данных. Так сложился дуализм нормативно и эмпирико-аналитически (то есть реалистически) обоснованных теорий демократии, до сегодняшнего дня определяющий, как в учебниках подается современное восприятие демократии.
Конкретное содержание того, что Берельсон понимает под «нормативными» политическими моделями, ориентированными на традиционную доктрину демократии, в американском контексте заимствуется, как правило, из идеализированного представления «изначальных времен» о собраниях свободных граждан в штатах Новой Англии, которые в XVII–XVIII веках, вопреки всем колониальным притязаниям Англии, в основном сами распоряжались своей судьбой (подобно их античному образцу — аттическим «демократиям агоры») и сформировали образ активного и политизированного сообщества демократических граждан, который еще долго культивировался и в XX веке. Этот идеал связан с убеждением, что непосредственное и опосредованное участие всех граждан в процессах принятия политических решений и их воплощения не только оказывает саморегулирующее и взаимно усиливающее влияние на их нравственную, общественную и политическую сознательность, но и минимизирует угрозу тирании и произвола, а также постоянно повышает качество политического управления, выступая тем самым гарантом функциональности, стабильности и жизнеспособности демократического порядка в целом. Соответственно, при переносе на современную модерную представительную демократию эта нормативная политическая модель исходит из представления о сообществе заинтересованных и мотивированных избирателей, сознающих последствия и эффекты своих электоральных решений, которые более или менее активно вовлечены в политический процесс и в тех случаях, когда сами не претендуют на занятие политических постов, поддерживают предпочитаемых ими кандидатов и партии в качестве агитаторов, жертвователей и так далее, взволнованно и воодушевленно с нетерпением ожидают исхода выборов. Такие избиратели владеют информацией о тенденциях в текущей политике и о позициях, повестках и программах конкурирующих политических субъектов; руководствуясь этим, они, во-первых, включаются и вносят вклад в публичные дебаты, дискурсы и дискуссии, а во-вторых — в ходе интенсивной и мирной полемики с альтернативными позициями и взглядами существенно способствуют прогрессу, гражданскому миру и интеграции всей данной политической общности. Такие избиратели принимают свои электоральные решения не легкомысленно, импульсивно, случайно или по привычке, а на основании осмотрительного и рационального взвешивания аргументов, а также своих индивидуальных политических убеждений и принципов, причем в идеальном случае они стремятся к компромиссу и выбору золотой середины между личными интересами и всеобщим благом.
1.1.1. Округ Эри, Элмайра и выводы#
Необходимость заменить эту нормативную модель демократии, все еще доминировавшую в американской политической науке к началу 1950-х годов, альтернативной эмпирически обоснованной реалистической моделью следует для Берельсона из того простого предположения, что результаты исследований в округе Эри и Элмайре, репрезентативные для Соединенных Штатов в целом, говорят нам не что иное — а точнее, совершенно противоположное и противоречащее гипотезам традиционной нормативной теории демократии.
Дело в том, что среднестатистическому американскому избирателю не просто не хватает базовых политических знаний: как правило, он либо совсем не осведомлен, либо недостаточно осведомлен даже об актуальных политических темах и тенденциях развития, не говоря уже об их более широком контексте, причиной чему может быть равнодушие, поверхностность, дефицит времени, а то и неспособность разобраться. Так что интерес к политике у большинства избирателей обычно появляется, а их политическая активность начинается в момент, когда они заходят в кабину для голосования, чтобы бросить бюллетень в урну — и после этого интерес тут же исчезает, а активность заканчивается, поскольку победа или поражение местной бейсбольной или футбольной команды вызывает у людей несравнимо больше эмоций, нежели объявление официальных итогов выборов. Кроме того, в отличие от ситуаций в частной жизни или на рабочем месте, избиратель чаще всего не в состоянии установить логически убедительную и непосредственную связь между наличными политическими фактами и собственными электоральными предпочтениями и сформировать у себя способность к независимым политическим суждениям с опорой на предметные аргументы или осознание значения и последствий делаемого им выбора. Культура активных, серьезных и оживленных обсуждений и дебатов, предполагаемая нормативными теориями демократии, тоже не имеет соответствий в эмпирической действительности избирателей Элмайры и округа Эри: дискуссии не ведутся ни между кандидатами, ни между кандидатами и электоратом, ни среди самих граждан. Единственное, что имеет место, — это обмен мнениями в ближайшем семейном и социальном окружении, не столько предметное, сколько повседневное общение, которое оказывает мотивирующее и усиливающее воздействие на личные политические предпочтения и готовность участвовать в выборах, но в общем случае не приводит к изменению человеком своего мнения. Далее, решение в пользу определенной партии или кандидата принимается, как правило, не по политическим убеждениям или после рационального анализа потерь и выгод от выбора той или иной альтернативы, а, скорее, в силу принадлежности к некоторой группе, среде, страте либо из-за унаследованной или традиционной лояльности какой-либо партии.
Сделанное наблюдение, что электоральные решения чаще всего не только ориентируются на такие политически вторичные факторы, как симпатия, внешний вид и происхождение кандидатов, но и имеют под собой сильную эмоциональную основу, в конечном счете приводит Берельсона к выводу, что существует аналогия между формированием политических предпочтений и культурно обусловленным выбором определенного направления в одежде, изобразительном искусстве, литературе, музыке, речевого варианта или определенной формы социального поведения. В обоих случаях, по его мнению, корни нужно искать в одних и тех же этнических, религиозных, региональных, социальных и семейных нормативных образцах и традициях; для обоих феноменов характерны: герметичность и невосприимчивость к непосредственно предъявляемым рациональным аргументам при одновременно высокой чувствительности и податливости к опосредованному социальному влиянию; способность на больших временных горизонтах приспосабливаться к изменившемуся общественному окружению, демонстрируя в кратко- и среднесрочной перспективе чрезвычайную устойчивость к любым колебаниям и переменам; то, что чувствам, эмоциям и пристрастиям отдается приоритет перед интеллектуальным анализом и рефлексией, а вере, надеждам и предчувствиям — перед рациональным и рассудочным прогнозированием будущего.
1.1.2. Альтернативная модель Берельсона#
Там, где отошел от дел рациональный гражданин, кажется, все-таки продолжают действовать ангелы.
Бернард Р. Берельсон. Голосование (1954).
Эту явную дилемму для теории демократии — противоречие между вовсе не отвечающим требованиям традиционной доктрины среднестатистическим американцем и жизнестойким, в высшей степени работоспособным демократическим порядком правления в США — Берельсон разрешает путем двойной смены перспективы. Во-первых, он смещает фокус с отдельного индивида на общую совокупность избирателей. Во-вторых, он не ставит в центр своего анализа отдельные демократические идеалы или институты, но (в полном соответствии с подходом Толкотта Парсонса) задается вопросом о тех предпосылках функционирования, позволяющих системе демократии в целом оставаться стабильной и выживать на протяжении долгого времени. При этом Берельсон не только заимствует идею Парсонса о пяти «типовых переменных», изначально служивших у последнего концептуализации диапазонов, в которые укладывается конкретное ролевое поведение, но и трансформирует провозглашаемый системной теорией вслед за Аристотелем девиз «Целое больше, чем сумма своих частей», поскольку для Берельсона целое (то есть демократия как целостная система) может функционировать только за счет сбалансированной разнородности своих частей. Вопреки представлениям классических теорий залогом функционирующей демократии, по его мнению, являются как раз не личные демократические добродетели отдельных индивидов, которые, как полагал Руссо, затем распространяются на всех прочих, объединяя их в гомогенное демократическое сообщество граждан, а взаимодействие отдельных граждан в их неоднородности и разности, то есть совокупность избирателей (электорат/electorate), настолько же сложно организованная и внутренне дифференцированная, как и сложное современное общество, в рамках которого электорат существует и действует. Описывая состояние равновесия, непрерывно требующее поддержания, Берельсон наследует как схеме AGIL Парсонса (частично) — элементы с такими функциями, как сохранение структуры в целом (L), адаптация к условиям внешней окружающей среды (A) и интеграция различных единиц (I), являются конституирующими и для его собственной модели демократии, — так и подходу «сдержек и противовесов» Макса Вебера, причем антагонистические пары Берельсона противодействуют не внешним толкающим силам модернизации, а корреспондируют друг с другом внутри демократического электората.
Рис. 46. Почему демократия работает — пять оппозиций Берельсона
Источник: автор на основании Berelson (1954).
1.1.2.1. Участие и абсентеизм#
Собственно говоря, очевидная политическая апатия, явное отсутствие интереса к политике и откровенная политическая безучастность значительных частей американского электората должны были бы послужить аргументом, который нанесет защитникам демократической системы правления, основанной на «народном суверенитете» и «народовластии», последний смертельный удар и станет свидетельством в пользу современных приверженцев диктатуры и авторитаризма. Однако Берельсон выдвигает невероятный тезис, что большой процент политически пассивных граждан-избирателей представляет собой одну из базовых предпосылок для функционирования современной массовой демократии. Почему? Потому что они способствуют установлению равновесия между политической активностью и пассивностью в демократически организованной системе. Каким бы положительным ни был эффект для демократического процесса от инициативных действий граждан и широкого политического участия, но начиная с определенного уровня интенсивности они могут стать чрезвычайно опасны для политической системы и даже привести к ее коллапсу. Дело в том, что инициативные избиратели и активисты, как правило, склонны занимать политически радикальные и непоколебимые позиции, им также свойственны политическая непреклонность, фанатизм и бескомпромиссность — и если бы таких людей стало много, то было бы невозможно находить компромиссы и договариваться, утратилась бы политическая гибкость, необходимая для приспособления политической системы к постоянно меняющимся условиям окружающей среды. Кроме того, образовалось бы множество мелких политических группировок и партий со специфическими радикальными позициями и интересами, что не только ускорило бы фрагментацию и раздробление партийной системы, но и значительно ограничило бы, если не блокировало способность всей политической системы к определению курса и управлению. Благодаря большому количеству слабо или вовсе не заинтересованных избирателей, обладающих, однако, тем же правом голоса, что и их инициативные сограждане, демократическая система правления Соединенных Штатов непрерывно пребывает в благоприятном для нее состоянии равновесия. Это состояние не только сохраняет стабильную двухпартийную систему, но и способно выдерживать трудности адаптации и процессы реформ, а также смягчать социальные кризисы, потрясения и конфликты, переводя их в русло политической стабильности и ориентации на решение проблем.
1.1.2.2. Стабильность и гибкость#
Однако существенный вклад в успех американской демократии вносит не только баланс между политическим активизмом и политической летаргией, но и непрерывное напряженное равновесие между факторами стабильности (системосохраняющими) и гибкости (системоизменяющими). Как бы ни были экзистенциально важны стабильность и инерция для долгосрочной работоспособности и жизнестойкости политической системы, но без определенной меры гибкости, адаптивности и способности к изменениям ей грозят окостенение, застой и стагнация, а также утрата конкурентоспособности по сравнению с другими политическими системами, а значит, — раньше или позже — упадок, агония и разложение.
Тем основным фактором, который, по мнению нью-йоркских электоральных исследователей, удерживает политический порядок от распада и обеспечивает ему стабильность и преемственность, являются социальные связи и принадлежность к неким общностям («политическая стабильность базируется на социальной стабильности»). Берельсон обосновывает их колоссальное значение указанием на то, что по итогам эмпирических электоральных исследований приходится отвечать не столько на вопрос, почему поведение избирателей изменяется, сколько — почему оно остается постоянным. Источником этой социальной стабильности, оказывающей непосредственное влияние на индивидуальное поведение при голосовании и на лояльность по отношению к определенным политическим партиям, группировкам и кандидатам, может, наряду с семейными традициями и личными связями, быть также религиозная, этническая, социальная и региональная принадлежность — всем этим отношениям свойственна огромная инерционная сила и ярко выраженный иммунитет к внезапным колебаниям и изменениям.
Еще одним фактором стабильности политической системы является следующий психологический феномен: хотя физически и формально все избиратели участвуют в одних и тех же выборах, однако мотивы, по которым они принимают электоральные решения, во многих случаях сложились годы или десятилетия назад, их истоки — в давно завершившихся этнических, религиозных или региональных конфликтах, в старинном политическом соперничестве и стычках, в анахронической лояльности партиям, унаследованной от родителей и дедов, если не прадедов. Соответственно, каждое сегодняшнее голосование соотносится с многообразным конгломератом проходивших в прошлом электоральных кампаний и дебатов по различным темам, так что причину индивидуального выбора избирателя в пользу той или иной партии либо кандидата на президентских выборах 1948 года нужно на самом деле искать, например, в полемике о вступлении США в войну (1940), дискуссиях о надлежащих мерах ответа на тяжелый экономический кризис (1932) или в споре о реформе законов о рабовладении (1860). Очевидно, что это всегдашний тормоз для любых скорых политических колебаний и перемен.
И все же, несмотря на эту колоссальную силу социальной и психологической инерции общественных акторов и социальных общностей, политическая система Соединенных Штатов в состоянии более-менее гибко реагировать на постоянно меняющиеся общие внутри- и внешнеполитические условия. Этим она обязана, опять-таки, группам избирателей, которые были бельмом на глазу у представителей традиционной теории демократии, а именно тем, кто наряду с ограниченным или вообще отсутствующим интересом к политике не имеет также твердых политических убеждений и принципов, так что вследствие политического непостоянства в их личной электоральной истории нет никакой преемственности и генеральной линии. Такие избиратели готовы и открыты к политическим колебаниям и изменениям настолько же, как и те граждане, которые принадлежат к обычно непересекающимся социальным общностям (например, католик, американец английского происхождения и рабочий или протестант, афроамериканец и предприниматель) и потому испытывают на себе воздействие совершенно различных и частично антагонистических политических тенденций и течений («перекрестное давление» / cross-pressures). То же касается и людей, вырванных из своего привычного социального окружения и вынужденных, соответственно, полностью заново выстраивать социальные связи, семейные и (или) дружеские отношения.
1.1.2.3. Консерватизм и прогресс#
Третий аспект равновесия, обязательного для поддержания системы, связывает консервативную направленность на сохранение имеющегося и прогрессивную ориентацию на обновление, что коррелирует с противопоставлением по линии «стабильность — гибкость». По Берельсону, это отношение, судя по его интенсивности и выраженности, является совершенно особым сущностным признаком американской демократии и истории ее развития, поскольку у населения и электората можно обнаружить одновременно как неизменно высокую открытость и интерес к прогрессу и нововведениям, так и глубокое уважение к существующему и оправдавшему себя на практике. И, соответственно, конкретные политические убеждения, установки и партийная приверженность американских граждан и избирателей, насколько они поддаются выявлению эмпирико-аналитическими методами, тоже весьма разнородны и вариативны и относительно ровно распределяются по шкале от «крайне либеральных» до «крайне консервативных». Наконец, сама американская политическая жизнь также отличается сбалансированным чередованием очень активных фаз жажды реформ и обновления и не менее пассивных фаз покоя и стагнации. При этом Берельсон и Лазарсфельд делают наблюдение, что большинство избирателей в периоды жарких и острых политических стычек, шумихи и агитации скорее склоняются придерживаться того, что им знакомо и прошло проверку временем, или даже возвращаются к ценностям и убеждениям прошлого, а новые идеи, концепции и программы воспринимаются ими как отклонения и позиции меньшинства. В политически же спокойные времена (когда не ведется предвыборная борьба, нет политического давления и социальных обострений) электорату, напротив, свойственно с гораздо большей открытостью, готовностью и невозмутимостью принимать политические нововведения и планы реформ и признавать их ценность.
1.1.2.4. Согласие и разногласие#
Равновесие, обязательное для поддержания системы, должно существовать между факторами интегрирующими общество (согласие) и раскалывающими его (разногласие), что, в свою очередь, отсылает к оппозиции «участие — абсентеизм». Здесь речь идет уже не об измерении и уровне политической инициативности, а о корреляции и степени совпадения социальных и политических идентичностей. На одном полюсе данной шкалы находилось бы общество, в котором социальная принадлежность не оказывала бы никакого влияния на политические предпочтения, установки и точки зрения граждан-избирателей, так что последние жили бы в полном согласии, не зная политической борьбы, различий и партикулярных интересов, но при этом одновременно утратились бы всякий плюрализм и дифференциация — в глазах Берельсона это политическая утопия. Другую крайность представляло бы собой общество, в котором социальные связи и идентичности, как описывалось в теориях Карла Шмитта (отношение «друг — враг» как изначальная сущность политического) или Карла Маркса (история человечества как «история классовой борьбы»), имели бы непосредственное и исключительное влияние на политическое мышление, действия и поведение людей. Применительно, например, к периоду Веймарской республики в Германии это означало бы, что 100 процентов рабочих голосовали бы за социал-демократические и социалистические партии, а 100 процентов представителей буржуазии выбирали партии консервативного и либерального толка; или, с другой перспективы, что католики отдавали бы свой голос исключительно католической Партии центра, а протестанты столь же категорично поддерживали бы Немецкую национальную народную партию. Такие общества характеризуются, как правило, непримиримыми разногласиями и глубоким расколом, а социально-политический антагонизм дополнительно усиливает и подогревает имеющуюся поляризацию и представляет собой экзистенциальную угрозу для дальнейшего существования и жизнеспособности политической системы.
Опросы избирателей в Элмайре и округе Эри подводят Берельсона к выводу, что американскому обществу не грозит сползание ни к одной, ни к другой крайности. Так, корреляция между принадлежностью к социальной общности и политическими электоральными решениями отсутствует лишь в отношении пола, который, как кажется, не имеет совершенно никакого эффекта на симпатию к определенной партии или политическому течению. Максимальные показатели социально-политической конгруэнтности, проявляющейся в электоральном поведении, составляют не более 75 процентов, это касается прежде всего принадлежности к религиозным группам и этническим меньшинствам. В подавляющем большинстве случаев социальная принадлежность может быть настолько же значимой для формирования политических предпочтений, как и не иметь никакой роли для электоральных решений. По Берельсону, лучшее свидетельство тому — социоэкономический статус: примерно для половины избирателей это значимая характеристика, определяющая их поведение при политическом голосовании, а вот для второй половины она совершенно иррелевантна.
Впрочем, опасность для демократической системы правления может нести не только слишком высокая интенсивность общественного несогласия и антагонизма, но и слишком ярко выраженный общественный консенсус. Берельсон демонстрирует это на примерах накала настроений среди населения США в годы их участия во Второй мировой войне (1941–1945) и отравленного политического климата в период маккартизма (с конца 1940-х годов), когда страна, с одной стороны, показала свою решимость и единство перед лицом врага (Япония и фашистские государства и, соответственно, СССР и коммунисты), но в то же время все сколько-нибудь отличные политические мнения и представления воспринимались как серьезнейшая угроза национальной безопасности, демонизировались и сурово преследовались. Следовательно, еще одной непременной предпосылкой для функционирования политической системы является здоровый баланс между неприкосновенным базовым демократическим консенсусом относительно внутриобщественных норм, процедур и институтов и одновременно плюралистической организацией общества с соответствующим разнообразием мнений по поводу текущей политической повестки, предпочтений и позиций. Короче говоря, необходимо непрерывное системосохраняющее равновесие между политическим согласием и политическим разногласием, чтобы интенсивность конфликтов никогда не превосходила определенной меры, а конкурирующие политические лагеря, например, даже после горячей предвыборной борьбы вновь могли сблизиться и сотрудничать, чтобы не допустить соскальзывания общества ни в глубочайшую разобщенность, ни в тоталитарную гомогенность.
1.1.2.5. Индивидуализм и коллективизм#
Признание и понимание того факта, что функционирующая демократия не является ни результатом действий полностью автономных индивидов, ни исключительно достижением гомогенного коллектива, а базируется на взаимодействии человека и сообщества, образует пятую и последнюю опору эмпирико-аналитической теории демократии Берельсона. Как современная экономическая система Соединенных Штатов может существовать, расти и выживать только благодаря сложной диверсификации и распределению разных полномочий, задач и компетенций, причем каждый отдельный человек выполняет внутри нее отведенную ему функцию (признавая, что не может каждый работать пекарем, мясником или руководителем предприятия), точно так же и демократический порядок правления функционирует лишь за счет глубоко дифференцированного разделения труда. Это разделение труда идет не по линии народа и элит, как предполагали итальянские теоретики элитизма Парето и Моска, а также Шумпетер, а происходит преимущественно внутри самого американского электората. Это разделение труда, с одной стороны, все меньше похоже на высокий идеал отцов-основателей США (равно как далек от него и нынешний чрезвычайно сложный аппарат демократического государства и правительства), но, с другой стороны, оно на протяжении веков постоянно и органично развивалось вместе с политической системой — и стало ее несущим фундаментом. Это разделение труда, по Берельсону, непрерывно осуществляется посредством отношений социального обмена между индивидом и его социальным окружением, которое, находясь под влиянием отдельных лидеров мнений (opinion leaders), в свою очередь, колоссально воздействует на формирование политических предпочтений человека и в конечном счете обеспечивает не только примирение и интеграцию интересов, но и обмен знанием и информацией. В результате у индивидов, несмотря на все пробелы в личных политических знаниях, всегда есть базовые политические ориентиры — не в последнюю очередь и потому, что американские партии (демократы и республиканцы / democrats vs. republicans) со своими основными пунктами повестки дня и принципиальными точками зрения на те или иные вопросы, приняв участие в бесчисленных выборах и предвыборных кампаниях, превратились в прочные институты американской общественной жизни.
Рис. 47. Распределение типов избирателей в функционирующей демократической системе правления по Берельсону
Источник: автор на основании Berelson (1954).
1.2. Дальнейшее развитие. Сравнительная политология и политическая культура: Габриэль Алмонд (1960–1966)#
За два года до публикации нью-йоркским Бюро прикладных социальных исследований итогов исследования в Элмайре бихевиоралистское движение получило еще один важный толчок в развитии: в расположенном примерно в тридцати километрах севернее Чикаго Северо-Западном университете молодой греко-американский исследователь Рой Макридис (1918–1991) организовал под эгидой Совета по исследованиям в области социальных наук межуниверситетскую конференцию, давшую ключевой импульс для создания в 1954 году Комитета по сравнительной политологии (Committee on Comparative Politics) в составе Совета. Комитет возглавил также всего лишь 43-летний чикагский ученик Мерриама и апологет Вебера Габриэль Алмонд. Это была реакция на не прекращающиеся с конца Второй мировой войны процессы глобальной трансформации: с одной стороны, принимающая всё большие масштабы конкуренция американской и советской систем в рамках «холодной войны» сотрясала и перепахивала устройство мира, в котором некогда доминировали европейские колониальные державы, с другой — вначале на Ближнем Востоке (Ливан, Сирия, Иордания и др.) и в остальной части Азии (Индия, Пакистан, Вьетнам и др.), а затем и на африканском континенте (Алжир, Нигерия, Мали и др.) народы, десятилетиями и веками подвергавшиеся угнетению, начали восставать против оккупационных властей колонизированных территорий и вести свою борьбу за независимость, вылившуюся в конечном счете в массовое основание новых самостоятельных национальных государств.
Так поле исследований молодого бихевиоралистского движения, которое до тех пор занималось прежде всего эмпирическим изучением внутриамериканских политических феноменов (американского избирателя, американского солдата, американского политика и т. д.), расширилось до государств и обществ всех пяти континентов, а традиционно европоцентрическая «сравнительная политическая наука» (comparative politics) сошла с привычной колеи монодисциплинарного сопоставления правовых норм и институтов и поднялась на новую ступень бихевиоралистской, системной ориентации. Как следствие, во многих университетах США (с поддержкой крупных фондов) стали, как на конвейере, возникать центры региональных исследований (area studies centers), в которых политологи в смычке с социологами, антропологами и психоаналитиками изучали наряду с «системным противником» Советским Союзом также и долго остававшуюся без внимания «периферию» — Африку, Азию с Ближним Востоком и Латинскую Америку, а бихевиоралистское течение, в 1930–1940-х годах воспринимавшееся лишь как маргинальный феномен и подвергавшееся насмешкам, отныне превратилось в ведущую парадигму американской науки о политике. Это развитие имело далеко идущие последствия. Во-первых, с середины и особенно с конца 1950-х годов исследователи и профессора — бихевиоралисты заняли руководящие позиции во всех значимых научных институциях страны, в частности, во всемогущей Американской ассоциации политической науки, и британский историк Питер Ласслет (1915–2001) получил повод провозгласить — без особых возражений — смерть классической политической теории («Как бы то ни было, на данный момент политическая философия мертва» / «For the moment, anyway, political philosophy is dead», 1956). Более того, с появлением дискуссионных «теорий модернизации» Габриэля Алмонда и Сеймура Мартина Липсета (1922–2006) сложились те макросоциологические теоретические подходы, которым суждено было на десятилетия определить характер социологических и политологических исследований на Западе и которые, наконец, на долгое время обеспечили доминирование и устойчивость разработанной Йозефом Шумпетером модели реалистической демократии с тремя ее линиями эволюции, окончательно сделав ее «ведущей концепцией демократии» (leading concept of democracy) в США.
Карта 11. Возникновение новых государств в Африке, Азии и на Ближнем Востоке после Второй мировой войны (1945–1990)
1.2.1. Системная модель модернизации Алмонда#
Характерные черты сравнительных исследований стран мира, основанных на бихевиоралистских принципах и методах, сформировались главным образом в компаративных штудиях Габриэля Алмонда, с конца 1940-х годов преподававшего в Йеле, Принстоне и Стэнфорде, в частности, в работах «Политика развивающихся регионов» (1960, соавтор Джеймс Коулман), «Гражданская культура» (1963, соавтор Сидней Верба) и «Сравнительная политология» (1966, соавтор Дж. Бингэм Пауэлл). Его подход предполагает развитие и совершенствование идеи объдинения эмпирико-аналитические методы сбора и обработки данных и структурно-функциональную теорию, инициированного Берельсоном в главе 14 «Голосования» (1954). Наблюдая за становлением «третьего мира», Алмонд увязывает это объединение, в свою очередь, с парадигмой модернизации и развития, восходящей к его идейному вдохновителю Максу Веберу. При этом бывший чикагский ученик Мерриама и Лассуэлла, вдохновляясь абстрактным системным мышлением Толкотта Парсонса, совершенно сознательно сужает перспективу рассмотрения в смысле социологического универсализма и стремится, как и его молодой коллега Дэвид Истон, разработать целостную и всеобщую теорию политических систем, избавленную от любой культуроцентричности. Такая политическая теория, пригодная для сравнения систем в международном контексте, должна концентрироваться исключительно на существующих в обществах комплексах правил-санкций и уделять основное внимание образовавшимся из политических ролей (судьи, депутаты, полицейские и пр.) и ролевых взаимодействий политическим структурам (таким как суды, парламенты, службы правопорядка и др.), которые, в свою очередь, складываются в пронизанный взаимозависимостями конгломерат из политических подсистем (судебной, парламентской, системы исполнения наказаний и т. д.). Такая теория будет изучать условия стабильности политических систем, описывая, как новые импульсы и изменения в одной подсистеме непосредственно сказываются на других подсистемах в составе системы, которые в совокупности должны выполнять определенный набор задач, чтобы обеспечить выживание системы в целом.
В то время как эмпирически наблюдаемые роли и структуры имеют совершенно разный облик в зависимости от культурного круга, уровня развития и типа правления, все политические системы обязательно выполняют одинаковые, общезначимые политические функции — универсальные функции, корни которых Алмонд усматривает не только в схеме AGIL Парсонса, но уже в трудах отцов американской конституции и «Федералиста» Мэдисона и Гамильтона. Для Алмонда они являются истинными основателями политологического функционализма и системного подхода, поскольку модель разделения (трех) властей, основанная на принципе сдержек и противовесов, не только воплощает в себе требование непрерывного поддержания системного равновесия, не позволяя ни одной из властей приобрести слишком большую мощь, но и делает первый шаг по выделению политических функций, необходимых для сохранения системы. Набор дифференцированных функций установления правил (законодательная власть), исполнения правил (исполнительная власть) и контроля применения правил в конкретных случаях (судебная власть) Алмонд, учитывая «взрывное распространение» и многообразие форм политического участия в XX веке, дополняет в своей модели функциями артикуляции интересов, агрегации интересов и коммуникации. Рамкой этим шести функциям политической системы, регулирующим идущие внутри нее процессы, служат функции еще двух уровней. Это, во-первых, функции рекрутирования элит и политической социализации, относящиеся к системному уровню и обеспечивающие сохранение системы в целом, а во-вторых, функция входа (input), подстраивающая политическую систему в целом к внешней окружающей среде путем реакции на требования и поддержку со стороны общества, и функция выхода (output), осуществляющая регулирование и санкционирование этой внешней среды.
Рис. 48. Структурно-функциональная модель Габриэля А. Алмонда
Источник: автор на основании Almond (1960/1963/1966).
Чтобы сравнивать далее политические системы первого, второго и третьего мира друг с другом и между собой в том числе по динамике и уровню их развития, Алмонд применяет инструмент дуального анализа, ориентированного на концепции Вебера и Парсонса. Первоочередным критерием для оценки того, на какой ступени трансформации в континууме от примитивных через традиционные к современным политическим системам находятся исследуемые государства и сообщества, объявляется степень как структурной дифференциации (Парсонс), так и культурной секуляризации (Вебер). Так, выполнение функций трех уровней (являющихся, по Алмонду, универсальными) в примитивных политических системах обеспечивается вполне обозримым, небольшим количеством политических ролей и структур: в общинах эскимосов Гренландии, например, функции установления правил, их исполнения и контроля их исполнения закреплены за всего двумя субъектами (вождем и шаманом), которым не требуется дополнительная политическая инфраструктура и самостоятельные политические институты (низкий уровень структурной дифференциации) и которые в своей деятельности включены в семейный и религиозный контекст (низкий уровень культурной секуляризации). Современным политическим системам, чтобы справиться с выполнением тех же необходимых функций трех уровней, требуется, напротив, сложный комплекс автономно действующих ролей, структур и подсистем: массовые партии, массмедиа, множество массовых организаций, представительные органы и бюрократические аппараты, организованные по чисто рациональной и инструментальной логике (высокий уровень структурной дифференциации и культурной секуляризации). Впрочем, политологическое сравнение можно проводить и между политическими системами, находящимися на одинаковой ступени трансформации: например, универсальная функция установления правил (законодательства) в современных демократиях обычно выполняется посредством политических ролей, ролевых взаимодействий и структур в институте свободно избранного многопартийного парламента, в то время как в автократиях новейшего времени аналогичные по функции роли, ролевые взаимодействия и структуры организованы как единая партия, ее центральный комитет и политбюро (Советский Союз) или как военный совет (латиноамериканские военные диктатуры).
Следовательно, для Алмонда трансформация примитивных и традиционных политических систем в современные, в ходе которой должны решаться сразу четыре задачи (построение государства, построение нации, внедрение практик политического участия и экономического распределения), может идти только путем непрерывно углубляющейся дифференциации, специализации и автономизации политических ролей и структур и такой же поступательной рационализации и секуляризации политического поведения и действий. Впрочем, в отличие от того, что утверждал Макс Вебер, сам переход от одних систем к другим рассматривается вовсе не как исторически детерминированный процесс развития, обладающий собственной неудержимой динамикой, а как политический феномен с открытым исходом, который может состоять как в модернизирующем прогрессе, так и в распаде и регрессе к домодерным образованиям. При этом Алмонд остается верен базовой модели Парсонса в смысле признания того, что системное взаимодействие структур и функций в конечном счете поддается объяснению через бихевиоралистское отношение измеримого индивидуального политического поведения и стабильности системы только если принять во внимание доминирующую над всем роль культурной надсистемы — культурных образцов-ориентиров, а также ценностных установок и убеждений, которым Алмонд дает обобщающее название «политическая культура» (political culture). Те или иные политические структуры лишь тогда способны эффективно и адекватно выполнять свои универсально значимые системные функции, если они опираются на поддерживающую их политическую культуру, то есть если взаимодействующие в политической системе индивиды с их политико-культурными позициями, установками и поведенческими образцами, усвоенными в ходе воспитания и социализации, действительно будут в каждом конкретном случае соответствовать институционализированным ролевым ожиданиям и структурам. По этой причине, с точки зрения Алмонда, было бы бессмысленно, например, внедрять такие современные демократические структуры и институты, как независимый суд, парламент и многопартийность, в политических системах, не обладающих соответствующей демократической политической культурой, поскольку шансы этих структур и институтов на выживание в долгосрочной перспективе стремились бы к нулю.
Рис. 49. Политическая культура в примитивных, традиционных и современных политических системах по Алмонду
Источник: автор на основании Almond (1960/1963/1966).
Вопрос о том, каковы свойства такой демократической политической культуры, Алмонд вместе с Сидни Вербой (1932–2019) изучили в своем масштабном исследовании под названием «Гражданская культура» 1963 года, проведя примерно по 1000 интервью в пяти странах (США, Великобритания, ФРГ, Италия и Мексика). При этом они, как и Берельсон, пришли к выводу, что основой демократической гражданской культуры (civic culture) является не тот вовлеченный и активный идеальный гражданин, которого воображала себе традиционная теория демократии, а сбалансированная комбинация из разных и противоречащих друг другу политико-культурных ориентаций. В этой «смеси» так называемые участнические, или партиципативные, ориентации на участие в политическом процессе на «входе» и стремящиеся к доминированию, которые сами по себе представляли бы угрозу для политической системы из-за недостаточной способности к компромиссам и высокой конфликтогенности, оказываются ограничены и вынуждены модифицироваться в силу присутствия рядом парохиальных ориентаций, далеких от политики и ориентированных исключительно на вопросы частной жизни, а также пассивных «традиционных» подданических ориентаций, заинтересованных только в получении благ от политики. Становление этой демократической «культуры гражданственности», которую, по Алмонду, можно охарактеризовать как форму политической конкуренции, структурированную посредничеством и инклюзией, и которая во многих отношениях похожа на модель демократии Берельсона 1954 года, происходит, как правило, в результате мало затронутого кризисами, длительного эволюционного и добровольного развития, выигрывающего от интеграции и сплавления старых образцов поведения с новыми.
2. Вторая линия эволюции: минималистские и процедурные концепции#
2.1. Сравнительная политология и экономическое развитие: Сеймур Липсет (1960)#
Голосование — ключевой механизм консенсуса в демократическом обществе.
Сеймур M. Липсет. Политический человек (1960)
Труды по политической социологии Сеймура Мартина Липсета, родившегося в 1922 году в нью-йоркском районе Гарлем сына еврейских иммигрантов из России, который в середине 1950-х годов содействовал работе Лазарсфельда и Берельсона на посту вице-директора Бюро прикладных социальных исследований, завершили успешную пересадку историко-социологического анализа Макса Вебера, идущего из глубин европейской интеллектуальной истории, на почву Соединенных Штатов. Прежде всего работа Липсета «Политический человек. Социальные основания политики» (1960), вышедшая одновременно с «Политикой развивающихся регионов» Алмонда и ставшая одной из самых популярных книг по данной дисциплине с общим тиражом свыше 400 тысяч экземпляров, представляет собой не что иное, как попытку, вооружившись дополнительно новыми методами бихевиорализма, продвинуться дальше в прояснении исходного веберовского вопроса о причинах и условиях процессов модернизации, точнее: о причинах и условиях существования и стабильности современных демократий. При этом Липсет покидает орбиту структурно-функционального подхода, в которой вращались теории его предшественников-бихевиоралистов (Берельсона, Истона, Алмонда), фокусируется, продолжая традиции Вебера и Шумпетера, на таких институционально-процедурных элементах, как отбор элит и урегулирование конфликтов, и тем самым определяет фундаментальную архитектонику теории реалистической демократии, которая в последующие десятилетия, несмотря на все богатство вариантов, уже не претерпит существенных изменений.
Если Алмонд искал ключ к стабильности демократии в соответствующей равновесной пропорции определенных базовых политических ориентаций («гражданская культура»), то для Липсета таким ключом является тонко настроенный баланс конфликта и консенсуса — двух элементов, без которых современные демократии были бы нежизнеспособны. По его мнению, только максимум общественной фрагментации в виде живого плюрализма мнений и интересов и вытекающих из него конфликтов и борьбы за власть создает необходимые предпосылки для возникновения мощных сил и контрсил, для формирования основательных, но и гибких большинства и меньшинств, а значит, возможность смены власти и контроля над властью. Одновременно современной демократии требуется максимум консенсуса между участвующими в ней политическими движениями и сегментами общества, что подразумевает как согласие относительно институциональной рамки мирного разрешения конфликтов и мирной смены официально управляющих лиц, так и взаимное признание (временного) правительства оппозицией и (временной) оппозиции и ее прав — правительством. Соответственно, в политической практике современная демократия осуществляется путем конституционно-правового закрепления регулярных выборов, проходящих с максимально широким охватом населения, в результате которых складываются могучие правящие элиты, обеспечивающие в краткосрочной перспективе эффективность и стабильность порядка правления, но также возникают и могучие оппозиционные элиты, выступающие ограничителем временной властной монополии правительства и поддерживающие притязания на власть тех общественных групп, что временно потерпели поражение. При этом, по Липсету, невозможно обойтись ни без основанной на ценностях приверженности мирному разрешению конфликтов, ни без «политической формулы», в которой данное общество фиксирует предпосылки, при которых участие политических групп, движений и партий в политической конкуренции будет легитимным.
Чтобы ответить наконец на вопрос, каковы причины и условия установления жизненно необходимого и поддерживающего стабильность демократического равновесия между легитимным конфликтом и непоколебимым базовым консенсусом, Липсет проводит сравнительное исследование 51 государства из трех культурных кругов (континентальная Европа, Латинская Америка, англосаксонский мир), причем — в развитие веберовской парадигмы модернизации — концентрируется на уровне их экономического развития, определяя его через комплекс из четырех социально-экономических факторов. Первый из этих индексов — уровень материального благосостояния (включающий валовый внутренний продукт (ВВП) на душу населения, доступ к медицинскому обслуживанию и современным потребительским товарам и т. д.), второй — уровень индустриализации (включающий энергопотребление на душу населения, долю занятых в аграрном секторе и т. д.), третий — уровень образования (включающий уровень грамотности, долю лиц с высшим образованием и т. д.) и четвертый — степень урбанизации (измеряется как доля населения, проживающего в малых, средних и крупных городах). Поскольку эмпирические данные (полученные не в ходе стандартизированных интервью, как у Лазарсфельда или Алмонда, а из статистических источников Организации Объединенных Наций либо Центра международных урбанистических исследований Калифорнийского университета) позволяют установить, по-видимому, однозначную корреляцию между уровнем экономического развития и типом правления (демократия/автократия), Сеймур Липсет формулирует свою знаменитую и часто цитируемую гипотезу: «Чем зажиточнее страна, чем выше ее благосостояние, тем больше шансов, что в ней будет поддерживаться демократия» — и наоборот. Кроме того, опираясь на множащиеся в 1950-х годах эмпирические исследования общества, Липсет считает возможным доказать, что выбранные им параметры развития по закону обратной связи не только усиливают друг друга, но и находятся в непрерывном положительном (либо отрицательном) взаимовлиянии с уровнем демократического развития.
Так, например, низкий уровень экономического благосостояния и развития ведет к бедности и недовольству широких слоев общества, что, в свою очередь, готовит питательную среду для возникновения радикальных и враждебных системе политических движений, которые не доверяют демократическим институтам и подвергают сомнению базовый демократический консенсус, опасно повышая интенсивность конфликтов между имущими и малоимущими сегментами общества. И наоборот, рост благосостояния страны, выражающийся как в постоянном увеличении валового национального дохода и высоком уровне среднего дохода населения, так и в параллельно растущем уровне индустриализации и урбанизации, приводит к увеличению предложения и более равномерному распределению наличных товаров широкого потребления. Следствием этого становится, во-первых, уравнивание условий жизни и сокращение разрыва между бедными и богатыми, а во-вторых, появление (по меньшей мере, в городах) среднего слоя, который, в свою очередь, поддерживает умеренные партии и демонстрирует высокую готовность включаться в деятельность организаций гражданского общества, играющих столь важную роль для медиации демократических интересов и контроля над властью. Кроме того, с повышением благосостояния всё более многочисленных слоев общества не только ослабевает сопротивление политической системе и тем самым автоматически улучшается отношение к ней, но и увеличивается готовность подчиняться демократическим правилам игры, по которым происходит смена правительств, поскольку складывается понимание, что утрата политической власти собственными представителями — это не обязательно надолго и не связано с существенными материальными потерями либо перераспределением национальных богатств и ресурсов. Далее, рост налоговых поступлений вследствие индустриализации и положительного экономического развития позволяет демократическому государству выстраивать эффективный и не подверженный кумовству и коррупции бюрократический аппарат, а также укреплять и расширять коммуникационную и транспортную инфраструктуру, системы здравоохранения и образования, что не только закладывает основы для дальнейшего развития экономики, но и для повышения образовательного уровня населения. А это, опять-таки, способствует распространению таких важных фундаментальных демократических добродетелей, как, например, толерантность по отношению к меньшинствам и оппозиционным движениям, способность к рациональным электоральным решениям и невосприимчивость к экстремистским мировоззрениям.
Рис. 50. Взаимное влияние демократизации и социально-экономического развития по Липсету
Источник: автор на основании Lipset (1960).
И все же социоэкономическое развитие страны может полностью раскрыть свой потенциал поддержания стабильности лишь в том случае, если население действительно принимает институты и правила игры современной демократии и считает их наилучшими из возможных, то есть если они обладают всеобщей (для данного социума) и исторически обоснованной легитимностью. Здесь Липсет непосредственно продолжает традицию выделения больших циклов такими сторонниками детерминистского развития, как Карл Маркс и Йозеф Шумпетер, в явном виде подразделяя путь развития Запада от традиционного до современного общества на три этапа трансформации, каждый из которых характеризовался неким основным общественным конфликтом и сопутствующим ему кризисом легитимности: в XVIII веке это был конфликт из-за места религии и церкви, в XIX веке — касательно политического и экономического участия низших слоев, а в XX веке — по поводу справедливого распределения национального дохода. При этом шансы, что эти кризисы легитимности разрешатся благоприятным для стабильности современных демократий образом, зависят не только от способа протекания конфликта, но и от того, приходится ли справляться с указанными конфликтами последовательно (как получилось в большинстве западных обществ) или параллельно (как в массе молодых государств Африки, Азии и Ближнего Востока). Параллельность конфликтов, как правило, углубляет существующие в обществе разломы и тенденции к расколу и, следовательно, всегда оказывает дестабилизирующее влияние. А вот процесс трансформации может дать легитимирующий эффект как раз в тех случаях, если традиционные социальные группы (священники, аристократы, роялисты и пр.) не полностью теряют свой прежний статус и благодаря сохранению традиционных институтов в определенном смысле происходит их интеграция в новую общественную систему, а следовательно, им также не так трудно принять и поддержать ее, как это практикуется главным образом в странах Северо-Западной Европы с их стабильными конституционными монархиями и государственными церквями. То же верно и в отношении вновь появившихся политических течений и движений. Если их не допускают к открытой политической конкуренции, то увеличивается вероятность, что они будут отвергать систему, склоняться к насилию и радикализоваться. Если же их, наоборот, кооптировать, то вырастет не только поддержка системы со стороны этих новых игроков, но и уровень их признания в глазах устоявшихся сил. В обоих случаях результатом будет снижение интенсивности конфликта и укрепление согласия — здесь Липсет приводит в качестве показательного примера интегрирующую силу, продемонстрированную европейскими профсоюзными движениями и социал-демократическими партиями. Легитимации способствует, далее, общий фонд национальных мифов, ритуалов и легенд, одинаково разделяемый всеми значимыми общественными группами, а также инструментальная эффективность системы управления, поскольку результативные действия правительства по решению проблем автоматически ведут к признанию и одобрению институтов системы.
2.2.1. Постбихевиоралистская критика#
Спустя четыре года после выхода в свет «Политического человека» Липсета, в начале осени 1964 г., воодушевленные акциями движения в защиту гражданских прав афроамериканцев во главе с баптистским пастором Мартином Лютером Кингом (1929–1968), несколько сотен студенток и студентов собрались на кампусе Калифорнийского университета в Беркли, чтобы публично выразить свой протест против ограничения их политических свобод на университетской территории («Движение за свободу слова»). Это стало началом массового студенческого движения, вдохновленного идеями борьбы с расовой дискриминацией, возмущением войной во Вьетнаме и недовольством социальной несправедливостью. В последующие годы оно охватило все крупные университеты страны и заявило о своем недоверии не только политическим элитам в Вашингтоне и либеральному общественному консенсусу, но и протагонистам политической науки, в которой на тот момент доминировал бихевиорализм. Вдохновляясь неомарксистской критикой общества и капитализма в работах Ч. Райта Миллса (1916–1962), Герберта Маркузе (1898–1979), а позднее также Баррингтона Мура-младшего (1913–2005), представители «новых левых» (New Left) объединились в 1967 году в группу «Объединение за новую политическую науку» (Caucus for a New Political Science), причем собравшись именно в родном для Мерриама Чикаго. Они обвинили исследователей и профессоров — бихевиоралистов в некомпетентности во внутренней и внешней политике, а также в пособничестве вашингтонскому истеблишменту. Список упреков начинался с очевидного аналитического бессилия, а именно неспособности спрогнозировать и объяснить те расколы и разломы внутри американского общества, которые вылились в итоге не только в расцвет молодежного движения («лето любви» 1967 года), но и в кровавые «расовые беспорядки» во многих крупных городах США с несколькими сотнями погибших («жаркое лето» 1967 года). Далее критиковалась косвенная поддержка ведения Америкой войны во Вьетнаме путем выполнения исследовательских работ для ЦРУ и Пентагона и даже модели модернизации в духе Алмонда и Липсета. Последние, по мнению недовольных, порождали не столько ценностно нейтральное научное знание, сколько неомиссионерский и неоколониальный культурный империализм, который придавал проекту американского общества статус склоняемого на все лады образца успешного развития и модернизации для новых государств третьего мира.
Однако критика, к которой в итоге присоединились и такие верные традициям теоретики, как уроженцы Германии Ханна Арендт (1906–1975), Лео Штраус (1899–1973) и Эрик Фёгелин (1901–1985), была направлена также на научно-теоретическое ядро бихевиорализма. Заявлялось, что примат эмпирических методов и добровольное ограничение наблюдением исключительно за политическими феноменами человеческого поведения, уже принадлежащими прошлому, не могут обеспечить способность решать вопросы будущего и справедливости, равно как не способна на это и реалистическая модель демократии — якобы показательный пример замаскированного под либерализм консерватизма в традиции Эдмунда Бёрка. Критики бихевиорализма 1960-х годов интерпретировали структурно-функциональную парадигму стабильности и равновесия с ее элитистскими и антипартиципаторными политико-теоретическими элементами прежде всего как строительство гигантского оборонительного вала, служащего консервации существующих властных отношений и препятствующего быстрым переменам, ограничению господства элит и развитию новых форм демократического участия.
С публикацией в 1971 году «Теории справедливости» 50-летнего гарвардского профессора Джона Ролза (1921–2002), который обращался прежде всего к либерализму Локка и рационализму Канта, постбихевиоралистская критика окончательно трансформировалась в возрождение традиционной политической философии. В последующие два десятилетия этот ренессанс не только породил оживленные дебаты по вопросам современных концепций морали и справедливости (в рамках подходов либерализма, коммунитаризма, неоаристотелизма), но и привел к возобновлению напряженной конкуренции между нормативными и реалистическими теориями демократии. В том же году увидела свет работа Роберта Алана Даля (1915–2014) «Полиархия: участие и оппозиция» — вторая после «Политического человека» Липсета значительная веха в истории минималистско-процедурной концептуализации демократии и в целом вообще наиболее цитируемый и влиятельный труд по теории реалистической демократии после «Капитализма, социализма и демократии» Шумпетера.
2.2. Концепция полиархии и измерение политического мира: Роберт Даль (1971)#
Родившийся в 1915 году в городке Инвуд с 1000 жителей (штат Айова, США) Роберт Даль, после окончания войны и до выхода на пенсию (1986) бывший профессором департамента политической науки Йельского университета, разработал свою концепцию полиархии еще на пике бихевиоралистской революции в середине 1950-х годов. Источником вдохновения ему послужила прежде всего годичная исследовательская стажировка в легендарном Центре передовых исследований в области бихевиоральных наук в калифорнийском Пало-Альто (1955–1956), где он не только познакомился с такими светилами бихевиорализма, как Пол Лазарсфельд и молодой Сеймур Липсет, но и с позднейшим лауреатом Нобелевской премии Кеннетом Эрроу (1921–2017). Метод перевода социальных действий по принятию решений на язык логических векторов и математических производных, примененный последним в работе «Коллективный выбор и индивидуальные ценности» (1951), повлиял на молодого Энтони Даунса и одновременно стал лейтмотивом первых пролегоменов Даля к теории реалистической демократии («Предисловие к демократической теории», 1956). За 15 лет между пребыванием в Пало-Альто и публикацией книги «Полиархия: участие и оппозиция» (1971) Даль, проведя немалое количество эмпирических исследований и побывав на посту президента Американской ассоциации политической науки (1966–1967), сам стал одним из ведущих представителей американского бихевиорализма и сравнительной политологии.
2.2.1. «Кто правит?» (1961)#
Кто правит в политической системе, где практически все взрослое население имеет право голоса, но знания, богатство, социальные позиции, доступ к официальным лицам и другие ресурсы распределены неравномерно?
Роберт А. Даль. Кто правит? (1961)
В плане теории демократии из работ Даля этого периода наряду с «Предисловием к демократической теории» выделяется прежде всего «Кто правит? Демократия и власть в американском городе» 1961 года. Если Лазарсфельд и Берельсон (1944 и 1954) изучали на региональном материале поведение американских избирателей в его корреляции со стабильностью политической системы Соединенных Штатов, а Алмонд (1960) и Липсет (1960) расширили поле исследования универсальным вопросом об условиях существования вообще всех демократических систем правления в мире, то Даль в «Кто правит?» ставит себе задачей выяснить, кто в демократическом микрокосме американских городов и местных сообществ действительно обладает политической властью и властвует. В качестве репрезентативной площадки для исследования послужила обитель Йельского университета — город Нью-Хейвен, штат Коннектикут, США, с населением 150 тысяч человек, где Даль с группой докторантов не только проанализировали выборку конкретных политических и административных решений, но и провели интервью с лицами, опосредованно и непосредственно влияющими на принятие решений, используя стандартизированные опросники. По итогам Даль пришел к выводу, что наличие властных ресурсов (денег, престижа, статуса, должности и т. д.) не означает автоматически, что они будут действительно задействованы в политическом процессе принятия решения. Но еще более важным является для него осознание того, что хотя политические, общественные и экономические элиты и оказывают непропорционально большое влияние на рутинную политическую деятельность, однако в Нью-Хейвене нет единой, сплоченной властной элиты, которая могла бы непрерывно и автономно воздействовать на принятие политических и управленческих решений в свою пользу, а существует сеть из множества разных властных центров с различными интересами, ресурсами и диапазоном действия, находящихся в отношениях кооперации и конкуренции друг с другом. Так получает подтверждение тезис французского теоретика права Леона Дюги (1859–1928), что в государстве никогда не может быть одного единственного источника власти и суверенитета. Если перенести эмпирические результаты исследования «Кто правит?» на общеамериканский и глобальный контекст, то получается, что системы демократического правления по своей сути организованы не монистически, как предполагали Руссо или Платон, а плюралистически, причем как в смысле общественной фрагментации, так и в смысле наличия внутри политической сферы значимых элит и группировок элит, взаимно контролирующих и ограничивающих друг друга. Кроме того, ни один из этих элитных центров власти не настолько силен, чтобы иметь возможность независимо от населения добиваться выполнения определенных решений или блокировать их, поскольку им всегда требуется мобилизация отдельных общественных групп и слоев и поддержка с их стороны. Из-за этого объяснительные подходы теории элит, не включающие партиципаторных элементов, в конечном счете оказываются бесплодными.
2.2.2. «Предисловие к демократической теории» (1956)#
Ключевым элементом изданного в 1956 году, на пике бихевиоралистской критики классической политической теории, «Предисловия к демократической теории» стал не эмпирический, как у Берельсона (1954), а логико-математический анализ и пересмотр традиционных концепций демократии, которые, по Далю, несмотря на разницу в содержании, в итоге все следуют одной и той же методологической схеме: вначале постулируются определенный образ человека, политические идеи и нормативные цели политики, из которых затем на втором шаге выводятся формы организации государства, способные максимально реализовать эти политические цели (дедуктивный метод максимализма).
Так, например, идея «народной демократии» (populistic democracy), вновь и вновь выдвигаемая со времен Аристотеля, исходит из того, что идеалом и политической целью является неограниченное политическое самоопределение и самоуправление (народный суверенитет); затем, главным образом у таких великих мыслителей американской демократии, как Томас Джефферсон (1743–1826), Авраам Линкольн (1809–1865) и Алексис де Токвиль (1805–1859), сюда добавляется еще идея политического равенства и, вопреки требованиям Руссо, техника принятия решений большинством. Институциональным следствием будет система государственного управления, политика которой постоянно ориентирована исключительно на предпочтения и интересы граждан, неограниченно допускает и стимулирует их формирование, агрегацию и коммуникацию, а также, пользуясь принципом большинства, по одинаковым правилам приоритизирует и учитывает их в деятельности управления, избегая дискриминации по содержанию или источнику. Проблема этой концепции демократии состоит, по Далю, прежде всего в ее полнейшей оторванности от реальности, ведь наряду с невозможностью адекватной имплементации здесь остаются без внимания и разнородность фактического поведения людей, и неизбежное формирование элитных групп, которые обладают относительно эксклюзивным доступом к определенным политически значимым ресурсам, демонстрируя тем самым абсурдность идеи неограниченного политического равенства и народного суверенитета. Даль равным образом сомневается и в принципе простого большинства: он, повидимому, мало пригоден для учета сложного комплекса многочисленных или противоречащих друг другу предпочтений и интересов, а кроме того, нет механизма, позволяющего предотвратить возможное извращение или даже свержение системы демократического правления путем решения большинства.
Второе мощное течение среди традиционных подходов к демократии Даль возводит к одному из отцов-основателей США Джеймсу Мэдисону («мэдисонианская демократия» / Madisonian democracy). Исходя из, скорее, пессимистического представления о человеке в традиции Томаса Гоббса, а также предположения, что и в демократически организованных политиях отсутствие внешнего контроля неизбежно приводит к произволу и угнетению одних другими («тирания большинства»), в этой модели идеалом и политической целью провозглашается соответствующая «естественным законам» Нового времени антитираническая республика, в которой защищаются и обеспечиваются индивидуальные естественные права всех граждан, а значит, и меньшинств. Институциональное воплощение эти идеи получают в представительном государстве и разделении властных полномочий на три автономные и взаимно контролирующие друг друга ветви власти: законодательную, исполнительную и судебную. Проблема этой модели демократии состоит, по Далю, не только в эмпирически недоказуемом, а потому несостоятельном допущении существования универсальных естественных законов либо вечных индивидуальных естественных прав, но и в пренебрежении внутриобщественным плюрализмом — инструментом регулирования, который должен быть равноправен с принципом разделения властей. Непропорционально большое внимание к правам меньшинства по сравнению с волей большинства Даль тоже считает не столько выражением этических основ принципа демократии, сколько историческим реликтом XVIII века, когда этот властно-политический механизм служил постоянно находившейся в меньшинстве экономической элите молодой американской нации для сохранения своих активов.
2.2.3. Модель полиархии: между участием и конкуренцией (1971)#
Мы не хотели использовать слово «демократия», поскольку оно размывает границы между демократическими идеалами и реальностью демократии.
Роберт А. Даль в интервью с Герардо Л. Мунком и Ричардом Оуэном Снайдером (2007)
Чтобы преодолеть очевидные проблемы и недостатки традиционных подходов, Даль спустя полтора десятилетия после появления «Предисловия к демократической теории» совершает методологический поворот: для построения модели современной демократии, способной выдержать проверку реальностью, он заменяет традиционный дедуктивно-максималистский метод институциональной имплементации абстрактно-этических принципов морали индуктивно-минималистским методом. Это означает в конечном счете не что иное, как стремление в лучшей бихевиоралистской манере не только провести сравнительный анализ эмпирически наблюдаемых проявлений и принципов действия всех существующих в мире демократических систем правления, но и привести их к наименьшему общему знаменателю, то есть найти общий им минимум в плане сложившихся за века и десятилетия институтов, процедур, правил и прав. Итогом применения этого индуктивно-минималистского метода стала концепция реалистической демократии, которую Шумпетер в 1942 году назвал «другой теорией демократии», а Даль отныне будет именовать «полиархией», резко отмежевываясь от понятия, служащего в глазах Даля для обозначения утопии, недостижимой в политической действительности, — «демократия».
Происхождение и употребление понятия «полиархия» у Даля#
Впервые Даль использовал термин «полиархия» (polyarchy) в книге 1953 года «Политика, экономика и благосостояние», написанной им в соавторстве с политологом и экономистом Чарльзом Э. Линдбломом (1917–2018). По собственным словам Даля, при выборе он руководствовался рекомендацией своего коллеги, профессора Йельского университета Э. Т. Силка, и значением греческих корней, составивших слово («господство многих»), однако не знал, что такой термин встречается в работах средневекового правоведа и теоретика государства Иоганна Альтузия (1557–1638). Дав в 1971 году первое фундаментальное описание модели полиархии с ее набором институциональных гарантий и двумя теоретическими измерениями — участием и конкуренцией, Даль в последующие 43 года, вплоть до своей смерти в 2014 году, не вносил в нее изменений (лишь исключил впоследствии один из институтов, после чего их осталось семь). Сегодня понятие полиархии входит в основной фонд современной теории демократии, причем используется и цитируется как американскими, так и европейскими специалистами по социальным и политическим наукам исключительно в связи с концепцией реалистической демократии по Роберту Далю.
Модели полиархии, представленные Далем в 1956 году в «Предисловии» и в 1971 году в «Полиархии», совпадают в том, что обе они оставляют без внимания концепцию демократии Мэдисона с ее правами меньшинств и принципом разделения властей, будучи вместо этого нацелены на реальнополитическое приближение к народному суверенитету по Аристотелю и Руссо (народная демократия / populistic democracy). Как по методическим соображениям, так и в силу драматичного разрыва между идеалом и реальностью такое приближение в конечном счете всегда будет иметь лишь символическую и воображаемую природу. При этом, если в концепции 1956 года фокус еще делался исключительно на непосредственном проведении процедуры честных и равных выборов в условиях максимально инклюзивного активного и пассивного избирательного права, в концепции 1971 года конституирующую роль дополнительно играют отдельные политические права (свобода слова, ассоциаций, получения и распространения информации). Тем самым Даль с почетом возвращает их в дискурс реалистической демократии — впрочем, теперь уже без классического естественноправового объяснительного контекста. Даль (1971) называет восемь институциональных гарантий, которые должны без каких-либо ограничений предоставляться всем взрослым гражданам, чтобы некоторое политическое сообщество могло претендовать на звание полиархии.
Рис. 51. Фиктивная метаморфоза от идеальной демократии к реальной полиархии по Далю (1971)
Источник: автор на основании Dahl (1971, с.3 и далее).
Вопрос о том, каким конкретно образом будут институционализированы эти восемь гарантий, чтобы помимо письменной фиксации политических процедур и прав обеспечивалось также существование организационной структуры, функционирующей в государственном масштабе, Даль совершенно сознательно оставляет без ответа. Соответственно, в своем материальном воплощении полиархии могут быть федерациями или унитарными государствами, президентскими, президентско-парламентскими или парламентскими республиками с пропорциональной или мажоритарной избирательной системой, иметь конституцию, конституционный суд, разделение властей или обходиться без них. Эта парадигма институциональной нейтральности, вытекающая как из эмпирически установленного универсального минимального набора общих характеристик, так и из принципиального редукционизма Даля, станет стилеобразующей для всех последующих и будущих концепций реалистической демократии.
Далее, чтобы раскрыть потенциал своей концепции полиархии для апостериорного кумулятивного анализа, Даль следующим шагом интерпретирует названные восемь гарантий как два теоретических измерения (аспекта) демократизации. Первое из них — измерение конкуренции («публичного оспаривания» / contestation); этот критерий отражает масштаб и объем, в котором политической оппозиции предоставлена возможность вступать с действующим правительством в открытую, свободную и честную конкурентную борьбу за политическую власть, руководящие должности и полномочия принимать решения. Сюда же относится наличие у оппозиционных групп возможности объединяться, создавая общественные и политические организации и партии, открыто выражать свои политические взгляды и интересы, а также свободно и без ограничений привлекать политическую поддержку и новых членов. Еще одна составляющая — безоговорочный доступ оппозиции к выборам, возможность беспрепятственно выставлять свои кандидатуры и вести предвыборную борьбу, причем на базе неограниченного плюрализма альтернативных источников информации, то есть в отсутствие всяческой цензуры, государственной или частноправовой монополии на средства массовой информации. На соответствующей данному аспекту шкале Королевство Великобритания в довикторианскую эпоху с его развитым соперничеством между партиями вигов и тори заняло бы, например, позицию близко к полюсу максимального уровня конкуренции, а место однопартийного режима социалистического Советского Союза в эпоху Брежнева было бы в точке около нуля.
Рис. 52. Политическая конкуренция как одномерный континуум
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 4 и далее).
Рис. 53. Политическое участие как одномерный континуум
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 4 и далее).
Второй теоретический аспект — измерение участия («включенности» / participation). Здесь измеряется масштаб и объем той части взрослого населения, которая действительно может пользоваться возможностями политического участия и (или) правами на оппозицию и конкуренцию, то есть активно организовываться в политические группы и участвовать в выборах. На соответствующей одномерной шкале постсталинский Советский Союз с его, по мнению Даля, в высшей степени инклюзивными политическими организациями и всеобщим активным и пассивным избирательным правом имел бы показатель, близкий к максимальному, а довикторианское Королевство Великобритания с его жестко ограниченным избирательным правом, допускавшим к электоральной процедуре лишь примерно 10 процентов граждан, оказалось бы на противоположном конце шкалы.
Поскольку изолированное рассмотрение степени участия дало бы искаженную картину с точки зрения сути полиархии, которая для Даля, в отличие от Сеймура Липсета (1960), заключается не в некотором балансе между конфликтом и консенсусом, а в обеспечении возможностей политической оппозиции, он делает еще один шаг и увязывает оба названных измерения друг с другом как теоретически, так и графически — в единой двухмерной диаграмме. В сложившемся симбиотическом напряженном пространстве открывается аналитическая возможность сравнительной классификации и терминологического описания всех режимов мира из прошлого и настоящего на предмет их полиархичности в зависимости от степени конкуренции и участия. Чтобы избежать понятийной путаницы в силу того, что возможны десятки и даже сотни различных видов режимов, Даль ограничивается выделением четырех полярных идеальных типов, расположенных по углам поля, очерченного в его модели. Это автократии («закрытые гегемонии» / closed hegemonies), не допускающие ни политической конкуренции, ни политического участия; конкурентные олигархии (competitive oligarchies), в которых обеспечена максимальная конкуренция при минимальном участии; инклюзивные автократии («открытые гегемонии» / inclusive hegemonies), где царит максимальное участие при минимальной конкуренции. Наконец, четвертый тип — это полиархии по Далю, признающие за своим населением право как на максимальное политическое участие, так и на максимальную политическую конкуренцию.
Рис. 54. Симбиоз измерений Даля как средство классификации типов режима
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 6–7).
2.2.3.1. Измерение демократии и условия демократизации#
Рассмотрим политический режим, в условиях которого оппоненты правительства не могут открыто и законно создавать политические партии, выступающие оппозицией на свободных и честных выборах. Какие условия способствовали либо, напротив, препятствовали бы преобразованию этого режима в такой, где подобная возможность существует? Вот ключевой вопрос данной книги.
Роберт А. Даль. Полиархия: участие и оппозиция (1971)
Однако модель полиархии Даля обязана колоссальной известностью и популярностью, которую она обрела в последующие десятилетия, не только новым аналитическим перспективам в плане всеобъемлющей типологии режимов, теоретической ясности и сущностному минимализму ее критериев. Свою роль сыграли и эмпирические возможности глубокой операционализации этой концепции, благодаря чему Даль и два его научных ассистента из Йеля, Ричард Норлинг и Мэри Фрейз Уильямс, стали в итоге также основателями современного направления (количественного) измерения демократии. Для этого Даль, Норлинг и Уильямс взяли семь из восьми институциональных гарантий полиархии и сопоставили каждой из них от одного до четырех эмпирических индикаторов, позаимствованных в основном из опубликованного в 1963 году «Кросс-политического обзора» Артура Бэнкса (1926–2011) и Роберта Текстора (1923–2013) — обширного эмпирического исследования по сравнению стран мира. Значение отобранных индикаторов применительно к политической реальности каждого из 114 государств, рассмотренных йельскими учеными в 1969 году, определялось по простым шкалам («да / нет / частично» или «выполняется / не выполняется / выполняется частично»). За полученное значение начислялось определенное количество баллов, что в итоге позволило выразить степень полиархичности государства суммой этих баллов — и результаты процедуры подтвердили мрачность картины, которая вырисовывалась на горизонте нового, постколониального миропорядка.
Рис. 55. Измерение демократии с помощью концепции полиархии
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 235 и далее).
Дело в том, что в конце 1960-х годов, когда Даль с командой проводили первые измерения полиархичности, большинство из более чем пятидесяти новообразованных государств Африки и Азии грозили просто-таки развалиться под грузом своего колониального наследия. Молодые нации страдали от кровавых гражданских войн и сепаратистских конфликтов, спровоцированных произвольно проведенными в колониальные времена границами (например, в Чаде, Конго и Нигерии), от ширящейся нищеты, опустошительного голода и внезапных вспышек эпидемий, с которыми местные правящие элиты, пришедшие к власти на волне эйфории, однако не имеющие опыта управления, и беспощадно эксплуатируемая экономика с ее монокультурным сельским хозяйством и однобоко развитой добывающей промышленностью справлялись лишь с большим трудом. В условиях общественно-политического хаоса и неупорядоченности демократические конституции, парламенты и партии, оставшиеся в наследство от прежних европейских метрополий, выглядели лишенными функциональности инородными телами и деградировали, превращаясь в украшения на фасадах целых поколений новых авторитарных режимов.
Впрочем, социальная и внутриполитическая напряженность нарастала также и прямо за порогом у североамериканцев. Вдохновленные успехом партизанской войны Фиделя Кастро (1926–2016) и Эрнесто Че Гевары (1928–1967) против кубинского режима Батисты, которая завершилась революцией (1956–1959), повсюду на латиноамериканском континенте, особенно в сельских регионах, начали формироваться группы левых повстанцев-марксистов, окончательно расшатавшие традиционное устройство власти в и без того обветшалых и трухлявых местных демократиях и спровоцировавшие резкую консервативную ответную реакцию. В итоге в бывших испанских и португальских колониях Центральной и Южной Америки (Бразилии, Аргентине, Гондурасе, Панаме и др.) возникли первые военные диктатуры современности.
Соответственно, в 1969 году только 29 из 114 рассмотренных государств отвечали требованиям перечня минимально-процедурных критериев полноценной полиархии. Это стало для Даля поводом не ограничиваться измерением и сравнением степени полиархичности по странам, а, непосредственно продолжая линию макросоциологических штудий Сеймура Липсета, Габриэля Алмонда и Баррингтона Мура-младшего, задаться вопросом об исторических, культурных, структурных и социально-экономических условиях, благоприятствующих трансформации в режим с максимальной политической конкуренцией и максимальным политическим участием (то есть демократизации). Тем самым он также дал отповедь постбихевиоралистской критике своего времени, позиции которой Даль подрывает не только как представитель теории демократии, но и как социолог.
2.2.3.2. Критерий исторических предпосылок и еще шесть факторов#
Если прочертить пути исторической трансформации, которые прошли современные национальные государства, на двухмерной плоскости, ограниченной осями участия и конкуренции, то легко заметить, что такие долговечные полиархии, как Великобритания, Швеция, США и Швейцария, совершали опасный критический переход от закрытой автократии к открытой полиархии в два этапа: вначале происходило расширение политической конкурентной борьбы и лишь затем, спустя десятилетия или века, осуществлялось вовлечение широких слоев населения. В то же время Первая Французская республика, попытавшись справиться с обеими задачами одновременно и всего за несколько лет (1789/1791–1794), потерпела неудачу. Та же судьба постигла и первый относительно продолжительный демократический эксперимент в Германии, где вскоре после основания второй Германской империи (1871) были сначала расширены исключительно возможности политического участия, а неограниченная политическая конкуренция установилась лишь почти пятьдесят лет спустя, в период Веймарской республики (1919).
Рис. 56. Различные пути трансформации к полиархии
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 33 и далее).
Даль объясняет разницу в перспективах успешности этих трех идеально-типических путей трансформации прежде всего тем, что в первой модели (Великобритания и др.) смена режима происходит только в узком кругу элиты, которая затем может на протяжении продолжительного промежутка времени усваивать и осваивать культуру, практику и правила политической конкуренции, периодически производя ненасильственную смену правительства. Члены этой немногочисленной элиты, несмотря на несовпадающие интересы, тесно связаны или объединены друг с другом социальной принадлежностью (аристократия, буржуазия и др.), идейной общностью (республиканизм, либерализм, принципы естественных прав и пр.) и личными узами (семейные и родственные отношения, принадлежность к клубам или ложам и т. д.), так что элита в целом в значительной мере устойчива к конфликтам. Конкурентное преимущество правящей элиты, вытекающее из включенности в названные социальные сети, позволяет ей относительно легко шаг за шагом открывать систему правления для большего участия, тем более что она не желает, чтобы хорошо налаженный ею режим политической конкуренции подвергался угрозе и стал жертвой народного восстания или революции. А вот на путях трансформации по примеру Франции и Германии, напротив, возникают трудности из-за необходимости интегрировать одномоментно возросшее число индивидуальных акторов и групп, допущенных к политической конкуренции, с их несовпадающими интересами и политическими представлениями в систему, зависящую от взаимного доверия, систему, в которой наряду с усвоенными навыками и налаженными процедурами нельзя обойтись также без устойчивого согласия по поводу демократических норм и институтов политического состязания. При трансформации по обеим этим траекториям нет влиятельной общественной группы, которая после прихода к власти была бы жизненно заинтересована в поддержании такого режима конкуренции, вследствие чего велика вероятность, что самая сильная из конкурирующих партий не только встанет во главе полиархической системы правления, но попытается трансформировать ее обратно в открытую или закрытую автократию.
Наряду с исторической последовательностью трансформации Даль называет еще шесть условий, определяющих успешность полиархии: существование этого режима на прочных основаниях наиболее вероятно в странах, где имеется плюралистически организованное гомогенное общество и децентрализованная экономическая система, в которой нет чрезмерного неравенства в распределении ключевых ресурсов (образования, земли, сырья, экономических благ и т. д.), а среднегодовой валовый национальный доход на душу населения превышает 700 долларов США (соответствует примерно 4200 долларам в 2018 году), и где, кроме того, ни собственные силовые структуры (полиция, секретные службы, армия), ни иностранные державы не вмешиваются в национальную политику.
Рис. 57. Список семи переменных Даля, имеющих значение для сохранения/возникновения полиархии
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 203); перевод автора.
Для операционализации выделенных семи переменных Даль вновь прибегает к балльной системе: чем лучше выполняется условие, благоприятствующее полиархии, например, высокий уровень социально-экономического развития (измеряемый как ВНД на душу населения), тем выше будет отметка (на шкале от 1 до 10 баллов). Чем больше условий из набора содействуют поддержанию полиархической системы правления и, соответственно, чем выше ее общая отметка, тем выше вероятность долгосрочной стабильности этой системы. Это позволяет не только измерять степень полиархичности для любой страны мира, но и давать оценку текущим обстоятельствам существования конкретной полиархии и перспективам ее будущего политического развития, как Даль показывает на примерах Дании — полной полиархии (по состоянию на 1970 год) и Аргентины — полиархии, пока (на 1970 год) потерпевшей крах после военного переворота 1966 года.
Рис. 58. Семь переменных, имеющих значение для сохранения/возникновения полиархии на примере Дании (здесь зеленый)/Аргентины (здесь красный) (в 1970 г.)
Источник: автор на основании Dahl (1971, с. 205); перевод автора.
2.3. Основание современной транзитологии: Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер (1986)#
Мы с О’Доннеллом попробовали думать как политики и поставить себя на их место.
Филипп К. Шмиттер в интервью с Герардо Л. Мунком и Ричардом Оуэном Снайдером (2007)
11 сентября 1973 года Сальвадор Альенде (1908–1973), демократически избранный с минимальным перевесом президент Чили, лидер блока левых марксистских сил «Народное единство», после трех лет правления и острых внутриполитических стычек по поводу национализации ключевых отраслей национальной промышленности и экспроприации крупных землевладений был убит правыми путчистами, которыми руководил главнокомандующий вооруженных сил Чили генерал Аугусто Пиночет (1915–2006). Это стало оглушительным завершающим аккордом вереницы событий, которые начались с 1964 в Бразилии, затронули Аргентину (1966 и 1976), Перу (1968), Боливию (1971), Эквадор (1972) и Уругвай (1973) и привели к почти полному искоренению демократических форм правления на южноамериканском континенте. Во всем регионе, за исключением богатой природными ресурсами Венесуэлы и раздираемой гражданской войной Колумбии, политическая власть находилась теперь в руках технократических военных советов. Они подавляли силой любое сопротивление, запрещали профсоюзы и партии, массово арестовывали или устраняли оппозиционеров и членов их семей — и в то же время презентовали себя народам и мировой общественности как самозваных «спасителей нации», гарантов стабильности, безопасности и порядка. Эта тенденция заставила и последних представителей североамериканской политической науки, которые вплоть до 1960-х годов продолжали считать тоталитарные претензии советского коммунизма на господство единственным значимым врагом либеральной демократии, наконец изменить свои взгляды и впредь заняться также изучением краха демократических систем правления («падение демократий» / breakdown of democracies), сфокусировав внимание на феномене неидеологизированных, деполитизированных и ограниченно открытых либо ограниченно плюралистических авторитарных режимов.
Вызов сложившемуся новому мейнстриму — концентрации на авторитаризме — бросили Филипп К. Шмиттер (р. 1936), 42-летний ученик Липсета из Вашингтона, и его ровесник и коллега, уроженец Аргентины Гильермо О’Доннелл (1936–2011), который в конце 1960-х годов учился в Йельском университете у Даля, Линдблома и Лассуэлла и уже внес важный вклад в молодое направление изучения авторитаризма своей работой «Модернизация и бюрократический авторитаризм» (1973). Эти два политолога ввели в научную повестку образ будущей Латинской Америки, которая станет вновь демократизированной, свободной и плюралистичной. Пользуясь поддержкой таких авторитетных специалистов по социальным наукам, как ученый немецко-еврейского происхождения Альберт Отто Хиршман (1915–2012), им удалось собрать коллектив из молодых североамериканских, европейских и латиноамериканских исследователей, интеллектуалов и политических оппозиционеров и провести в рамках «Программы по Латинской Америке» (Latin America Program) вашингтонского Международного научного центра им. Вудро Вильсона три большие конференции (1979–1981) по вопросам политического перехода (транзита) и демократизации.
Источником надежды и мотивации для молодых ученых стали главным образом три сюжета, разыгравшихся на южной периферии Европы и прошедших малозамеченными для мировой общественности. Там, в Южной Европе, не затронутые окончанием мировой войны долгое время, вопреки всем переменам, успешно выживали постфашистские диктатуры Франсиско Франко в Испании и Антониу ди Оливейры Салазара в Португалии, а вдобавок в 1967 году в античной колыбели демократии, Греции, пришел к власти в результате переворота режим полковников. Однако всего через несколько месяцев после того, как в сентябре 1973 года военные обратили оружие против чилийской демократии, на окраинах старого континента началась практически зеркально отраженная драма. Уставшие, утратившие иллюзии и разочарованные бесперспективной и кровопролитной борьбой с африканскими национально-освободительными движениями в португальских колониях Анголе, Гвинее, Мозамбике и Кабо-Верде, которая не только стоила жизни десяткам тысяч португальских военнослужащих, но и окончательно ввергла эту нищую страну на юго-западной оконечности Европы в экономическую пропасть, оппозиционно настроенные офицеры и солдаты — члены Движения вооруженных сил — свергли в Лиссабоне португальского диктатора Марселу Каэтану (1906–1980), наследника Салазара, положили конец многовековому колониальному владычеству в Африке и инициировали переход к демократии («революция гвоздик»). Еще через три месяца, в июле 1974 года, после неудачной попытки организовать путч на Кипре, рухнул и режим полковников в Греции. И, наконец, в Испании, избавленной от внешнеполитических конфликтов, смерть Франко 20 ноября 1975 года открыла перед восстановленным на троне королем Хуаном Карлосом I (р. 1938) возможность назначить премьер-министром сторонника реформ Адольфо Суареса Гонсалеса (1932–2014), который, в свою очередь, начал проведением референдума 15 декабря 1976 года мирный переход к системе со свободными выборами и многопартийным парламентом.
И наши исследователи оказались правы: уже к концу цикла вашингтонских конференций, с установлением демократических режимов в Эквадоре и Перу, небо над латиноамериканским континентом начало медленно проясняться. К 1986 году, когда О’Доннелл, Шмиттер и Лоуренс Уайтхед (р. 1944) издали четырехтомник «Переход от авторитарного правления», содержащий первые конкретные результаты их совместной работы в проекте центра Вудро Вильсона, возврат к демократии осуществили также Боливия (1982), Аргентина (1983), Уругвай (1984–1985) и Бразилия (1985). Прежде всего последний том упомянутого издания, «Предварительные соображения о неустойчивых демократиях» О’Доннелла и Шмиттера, где обобщены основные гипотезы, разрабатывавшиеся в проекте, ознаменовал собой зарождение современной транзитологии. После работ Липсета (1960) и Даля (1971) это была еще одна важная веха на пути распространения и популяризации минималистских и процедурных подходов в теории демократии, которые отныне заняли доминирующие позиции и в этом новом поле исследований в рамках сравнительной политологии. Мало того: «Предварительные соображения» с их близостью к реальности и выходом на практическую деятельность превратились в настоящий бестселлер среди аналитиков, журналистов, а также политиков; книгу подпольно издавали десятитысячными тиражами и распространяли польские, южноафриканские и южнокорейские диссиденты.
Но такую большую аудиторию этой работе обеспечили не только прогнозы, граничащие с пророчествами: авторы также ставили под сомнение и практически переворачивали с ног на голову постулаты системного подхода, на которых почти три десятилетия держалась макросоциология. Дело в том, что молодые ученые обнаружили следующий феномен: недавние процессы демократизации в Южной Европе и Латинской Америке происходили, вопреки предсказаниям многих американских теоретиков модернизации, не постепенно и эволюционно, согласуясь с внешними процессами положительного экономического и социального развития, а внезапно и молниеносно, причем на фоне рецессии, гиперинфляции, безработицы и глубокого экономического кризиса — а в Латинской Америке даже тяжелейшего со времен разорительных 1930-х годов. А еще они происходили параллельно в разных странах, так сказать, одним духом, несмотря на совершенно разнородные структурные, культурные и общественные условия. Это позволяет О’Доннеллу и Шмиттеру сделать вывод, что либеральная демократия — это вовсе не роскошь, которую могут себе позволить лишь зажиточные и промышленно развитые государства Запада с давними традициями «гражданской культуры» (Алмонд), но вполне достижимая, реальная цель ближайшего развития для всех стран мира.
Отсюда следует фундаментальная смена парадигмы: макросоциологический акцент на устойчивых во времени системных, структурных, социально-экономических или культурных предпосылках (prerequisites, Липсет) уступает место сосредоточению на истинных и непосредственных двигателях процессов политического перехода — на действующих и взаимодействующих политических субъектах в правительстве и оппозиции. Именно их конкуренция, коалиции и соотношение сил, поддерживаемые народными восстаниями, массовыми демонстрациями и формированием гражданского общества, в оптимальном случае приводят к заключению договоренностей и соглашений («пактов элит» / pacts), благоприятствующих демократическому транзиту. Точно так же макросоциологические вероятностные прогнозы, основанные на сложных теоретических выкладках, заменяются ориентацией на непосредственную практику, и вводятся принципы неопределенности, открытости и непредсказуемости процессов перехода, так что за этапами и формами протекания потенциальной демократизации признается гораздо более высокий приоритет в плане влияния на конечный политический продукт, нежели исходным условиям и изначальным предпосылкам.
Соответственно, реалистическая демократия («политическая демократия» / political democracy) в представлении Гильермо О’Доннелла и Филиппа Шмиттера — это лишь одна из многих возможных конечных точек чисто политического процесса развития с открытым исходом, который в случае успеха демократии, подобно как в концепции Даля, идет в направлении роста по двум независимым измерениям политики: либерализации (liberalization) и демократизации (democratization). Либерализация означает здесь не что иное, как пошаговое согласие авторитарного режима соблюдать ряд либеральных индивидуальных и коллективных прав, что выражается прежде всего в последовательном отказе от наказания и применения санкций за выражение отличных мнений, создание оппозиционных объединений и критическое освещение в СМИ. Демократизация, в свою очередь, означает институциональное закрепление так называемого принципа гражданства (citizenship principle), которому О’Доннелл и Шмиттер (1986) дают, опираясь на теорию Даля, следующее абстрактное определение: политический учет различных коллективных предпочтений и интересов и равное отношение к ним, чему правящие обязаны следовать безоговорочно, равно как управляемые обязаны безоговорочно подчиняться монополии правительства на насилие и действия в определенных областях. При переносе в политическую практику это означает институциональное обеспечение регулярных, тайных, свободных и честных выборов всех лиц, принимающих политические решения, в условиях свободной конкурентной борьбы партий и подотчетности исполнительной власти своим избирателям. Там, где этот минимум процедур и правил — который не включает в явном виде ни разделение властей и обеспечение правового государства, ни парламентаризм и ограничение на количество сроков нахождения в должности — заменяет прежние авторитарные политические институты, и (или) открывается доступ к нему для сегментов общества, ранее не имевших такой возможности (меньшинства, женщины, неграмотные и др.), и (или) ему подчиняются прежде автономные институты (армия, церкви и т. д.), можно в итоге говорить о происходящей демократизации. Ввиду большой вариативности, неопределенности и открытости процессов политического перехода начавшиеся либерализация и демократизация не являются необратимыми и могут протекать синхронно, с временным сдвигом относительно друг друга или вообще совершенно независимо. При этом, по мнению О’Доннелла и Шмиттера, либерализованный режим без демократических институтов («либерализованная автократия» / liberalized autocracy) в конечном счете не способен гарантировать свободы на постоянной основе и в долгосрочной перспективе, а демократический режим без либеральных прав («народная демократия» / popular democracy) представляет собой всего лишь пустую формальную конструкцию. Но отцы современной транзитологии не только обогатили двухмерную схему Даля («участие» — «публичное оспаривание» / participation versus contestation) новыми понятиями и дефинициями, но и сопоставили разным возможным путям перехода конкретные политические события: переговорные процессы между раскалывающимися правящими и оппозиционными элитами, революционные народные восстания, военные действия и военные перевороты.
Рис. 59. Дальнейшее развитие трансформационной модели Даля — либерализация и демократизация у О’Доннелла/Шмиттера
Источник: автор на основании O’Donnell/Schmitter (1986, с. 13).
Два важных теоретика реалистической демократии — представители доктрины стабилизации: Джованни Сартори (1924–2017) и Гарри Экстайн (1924–1999)#
Демократия — это система, в которой никто не может выбирать себя, никто не может наделять себя правом управлять и, следовательно, никто не может самонадеянно требовать для себя [ничем] не обусловленной и беспредельной власти 1.
Джованни Сартори. Пересматривая теорию демократии (1987)
Из той массы, того океана теорий реалистической демократии, прежде всего в 1960-е годы заполнивших, а точнее заполонивших, книжный рынок Северной Америки и страницы престижных научных журналов, следует кратко отметить по меньшей мере еще две концепции — обе они углубляют доктрину стабильности демократии, сложившуюся в послевоенное время и еще доминировавшую на тот момент. Так, по мнению итальянско-американского политолога Джованни Сартори, особое внимание Шумпетера к элитам, якобы одностороннее и вызвавшее столько критики в его адрес, не только правдиво отражает политическую реальность, но и, в конечном итоге, обеспечивает выживание всей демократической системы, построенной на свободной политической конкуренции и свободных выборах, поскольку излишек политического участия автоматически и неизбежно вылился бы в установление отрицающего свободу тоталитаризма. Радикальное урезание классических демократических идеалов также служит в первую очередь утверждению и самосохранению демократии, ведь их имплицитная недостижимость таит в себе и риск утраты доверия и легитимности в глазах населения, что угрожает существованию системы, и риск того, что на смену демократическим элитам придут недемократические (Сартори, «Демократическая теория», 1962).
Гарри Экстайн, еврейский эмигрант из Германии, работавший в русле не только структурного функционализма по Парсонсу, но и подхода культурализма по Алмонду, полагал, что даже в наиболее эгалитарных и либертарианских общественных формациях всегда обязательно присутствуют определенные авторитарные иерархии и модели поведения (например, в семье, школе, на предприятиях), которые невозможно подвергнуть демократизации, не ставя под угрозу базовую работоспособность и экзистенциальную сплоченность этих социальных систем. Поскольку стабильность демократических режимов может быть обеспечена только конгруэнтностью между структурами общества и правительства, то, следовательно, в любой функционирующей демократии также должно существовать сбалансированное равновесие между демократическими и авторитарными элементами. Это равновесие проявляется, к примеру, не только в человеческой потребности в сильном политическом руководстве (Вебер), осуществляемом свободно выбранными представителями, но и в эффективном, последовательном и беспрекословном проведении в жизнь законов (Кельзен), принятых демократическим образом (Экстайн, «Теория стабильной демократии», 1961).
Два важных пионера применения реалистической теории демократии как ключевого элемента современной транзитологии: Данкварт Растоу (1924–1996) и Хуан Линц (1926–2013)#
Тот факт, что молодые исследователи режимных переходов, сгруппировавшиеся вокруг Филиппа Шмиттера и Гильермо О’Доннелла, в конечном итоге взяли на вооружение именно минималистско-процедурный вариант концепций реалистической демократии, является заслугой не только труда Даля о полиархии (1971), имевшего эпохальное значение, но и еще двух исследователей, которых наряду с Далем можно без сомнения причислить к родоначальникам второй волны современных исследований демократизации. Один из них — эмигрировавший в начале 1950-х годов в Соединенные Штаты уроженец Берлина Данкварт А. Растоу. В своей всего лишь 25-страничной статье «Переходы к демократии» (1970), привлекшей широкое внимание, он, во-первых, инициировал необратимый разрыв с долго господствовавшими макросоциологическими представлениями и, во-вторых, определил активно действующие политические элиты как ключевую движущую силу процессов транзита, последовательно проходящих ряд стадий развития. Тем самым Растоу проложил дорогу микросоциологическим, актороцентричным теоретическим подходам 1980–1990-х годов.
Другой — родившийся в 1926 году в Бонне немецко-аргентинский политолог Хуан Х. Линц, ставший широко известным в США после выхода его часто цитируемой примерно 150-страничной книги «Тоталитарные и авторитарные режимы» (1975). Наряду с Гильермо О’Доннеллом (1973) и Дэвидом Кольером (1979) он принадлежит к основным зачинателям второй волны современных исследований автократии и распада режимов. Линц не только перенял один к одному концепцию полиархии Даля в качестве противоположного полюса для своей модели авторитаризма 1975 года, но и заявил о бессмысленности любых будущих попыток теоретического моделирования демократии, решительно призвав отказаться от подобных задумок, поскольку, по его убеждению, в «новаторских трудах» Ганса Кельзена, Йозефа Шумпетера и самого Роберта Даля уже дано четкое определение понятия демократии, очерчены его границы и исчерпывающе исследовано его содержание. К подобному выводу 16 лет спустя пришел и Сэмюэл Ф. Хантингтон (1927–2008) в своей классической работе по транзитологии «Третья волна. Демократизация в конце XX века» (1991), констатировав применительно к истории политических идей в период после Второй мировой войны:
После Второй мировой войны некоторое время шли дебаты между теми, кто стоял на своем, определяя демократию в классическом духе по источнику или цели, и растущим числом теоретиков, принявших на вооружение процедурное понятие демократии по методу Шумпетера. К 1970-м годам дебаты закончились, и Шумпетер победил.
Источник: автор на основании Schmädeke (2012) и Gerschewski (2013).
3. Третья линия эволюции: теории рационального выбора#
3.1. Экономическая теория демократии: Энтони Даунс (1957)#
Хотя подробно разработанные концепции правительственного поведения в экономической науке редки, но из замечаний ряда представителей нормативной теории следует общая для них гипотеза, что истинная функция правительства состоит в максимизации общественного благосостояния. Однако теоретики не объясняют, какие мотивы подталкивают правящих лиц к выполнению этой функции. […] Результатом этой ошибки является неосознанное допущение, что все правительства возглавляются альтруистами…
Энтони Даунс. Экономическая теория демократии (1957)
Неудержимое триумфальное продвижение бихевиорализма — как и многих других предыдущих революций — в конечном счете обязано своей колоссальной энергетикой не только тем первым инновациям и новым идеям, которые вначале пошатнули фундамент якобы несомненных истин и теоретических построений, а затем полностью разрушили и снесли его, но и возникновению словно из ниоткуда новых пространств для развития концепций. К последнему случаю в американском контексте относится экспансия в политологию в среднесрочной перспективе так называемого подхода рационального выбора (rational choice): из периферийного феномена, которому в 1950–1960-х годах уделялось минимальное внимание, к которому одинаково пренебрежительно и предосудительно относились и эмпирики-бихевиоралисты, и нормативные традиционалисты (как когда-то к массовому сбору данных нью-йоркским Бюро прикладных социальных исследований в первые военные годы), в 1970–1980-е годы дедуктивно-математические модели принятия решений превратились в одну из ведущих парадигм в политических и социальных науках, образовав в итоге третью значительную линию эволюции теории реалистической демократии.
Общепризнано, что исходным пунктом этого третьего направления, называемого также «экономической теорией демократии», стал одноименный труд Энтони Даунса (р. 1930), ученика Эрроу и докторанта калифорнийского Стэнфордского университета. Ему было всего 25 лет, когда его работа увидела свет в том же нью-йоркском издательстве «Харпер энд Бразерс», что и «Капитализм, социализм и демократия» ровно 15 годами ранее (1957). На первый взгляд, молодой Даунс не совершает никакого революционного прорыва (по меньшей мере, в теории демократии): он почти один к одному заимствует процедурное ядро из теорий Йозефа Шумпетера и Роберта Даля и, соответственно, определяет встречающиеся «на практике» демократические формы правления и отграничивает их от иных систем правления через такие признаки, как регулярные, свободные и равные выборы и неограниченные возможности политического участия для политической оппозиции.
Восемь характеристик демократии по Даунсу#
[Источник: Downs (1968, с. 23).]
Зато новаторскими и пионерскими для своего времени оказываются суждения Даунса об истинном принципе действия, внутренних процессах и результатах работы (outputs) его модели реалистической политики и демократии, на основании которых можно целенаправленно прогнозировать и объяснять электоральное поведение среднестатистических граждан. Здесь есть сходство с тем, чем занимались крупные школы электоральных исследований в Колумбийском университете и Анн-Арборе, но его подход основан на совершенно иных, в явном виде неэмпирических предпосылках и придает особое значение поведению партий и правительства. При этом именно Шумпетер (1942), окончательно разбивший и похоронивший классические представления о демократии, ориентированные на Руссо («общая воля» / volonté générale) и Линкольна («правительство из народа, волей народа и ради народа» / «government of the people, by the people, for the people»), дает Даунсу, как это было уже в случае Берельсона и Даля, ключевую идею для его оригинального и революционного понимания политики и демократии. Исчезновение необходимости непременно объяснять действия правительства институциональной материализацией и осуществлением воли народа, а также возможность осмыслять их вне традиционной привязки к определенным социальным функциям (например, достижению общего блага или общественного благосостояния) позволили теперь искать и выявлять фактические причины и мотивы политических действий и взаимодействий. Эти мотивы, по Даунсу, независимы от политического режима и всегда имеют чисто частную природу — на этом тезисе и зиждется его теория «принятия решений демократическим правительством».
Рис. 60. Четыре основные школы исследования выборов в США во второй половине ХХ века
[Источник: автор на основании Falter/Schoen (2005, предисловие к первому изданию).
3.1.1. Ключевые предпосылки модели Даунса: рациональность и собственная выгода#
Подход рационального выбора, применяемый Даунсом к теории демократии, стремится исключить любые нормативные притязания и аспекты и нацелен исключительно на описание того, «что при определенных условиях будет происходить, а не что должно происходить». Исследователь исходит при этом из двух принципиальных предпосылок. Первая состоит в том, что все социальные и политические феномены в конце концов всегда представляют собой результат и следствие только и единственно индивидуальных действий и поведения и, соответственно, могут быть объяснены также исключительно через личностные характеристики и движущие мотивы отдельных индивидов, имеющиеся у них альтернативы действий и границы этих действий. В заостренной формулировке это означает не что иное, как требование понимать все структуры, идеи и процессы на уровне общности исключительно как непреднамеренные побочные продукты сознательных индивидуальных действий и поведения.
Суть второй предпосылки — признание (в отличие от Маркса, Вебера и Шумпетера или макросоциологических теоретических подходов в традиции Парсонса), что фундаментальные ориентиры действий индивида не зависят ни от этапов эволюционного исторического развития, ни от конкретного общества, государства или региона, в котором он живет. Индивидуальные действия следуют простым, всеобщим основным правилам, лишь незначительно отличающимся для политической и экономической сферы: по Даунсу, индивиды ведут постоянную конкурентную борьбу за ограниченные блага и ресурсы, которые торгуются на открытом рынке на основе варьирующего спроса и предложения. Так что основателю американского течения теории рационального выбора представляется совершенно логичным перенести арсенал методов экономической науки на изучение политологических феноменов и проблем. При этом предполагается не расчленять сложную эмпирическую реальность на части путем сбора, обработки и анализа сотен тысяч наборов индивидуальных данных, как это делали Лазарсфельд, Берельсон или Кэмпбелл, а, следуя принципу бережливости Милтона Фридмана (1953), совершенно сознательно сводить ее к небольшому числу идеально-типических аксиом, констант и переменных. На втором шаге эти основные структурные элементы по аналогии с обычными для экономики модельными расчетами собираются в универсально-абстрактную модель, позволяющую, представляя себе взаимодействия участвующих акторов при определенных обстоятельствах, средствами математической дедукции проникать в истинную суть человеческих общностей. Эта суть, по мнению Даунса и его последователей, в конечном счете заключается в установлении и поддержании определенных состояний равновесия, описываемых в теории игр (например, равновесие Нэша) или современной физике.
В соответствии с этой намеренной теоретической редукцией акторы в модели Даунса действуют исключительно рационально и эгоистично. Рационально означает в данном случае, как и у Кеннта Эрроу, научного руководителя Даунса («Коллективный выбор и индивидуальные ценности», 1951), что каждый человек всегда выбирает из ряда альтернатив действий те, которые максимально приближают его к осуществлению целей его действий, что каждый человек в состоянии ранжировать имеющиеся у него альтернативы действий согласно своим конкретным приоритетам и что выстроенные таким образом последовательности всегда внутренне непротиворечивы и всегда остаются одинаковыми при неизменности обстоятельств. Идею индивида, руководимого исключительно своими эгоистическими целями, то есть полезностью лично для себя, Даунс почерпнул из классической политэкономии XIX века, которая, в свою очередь, позаимствовала этот спорный и уже тогда резко критикуемый конструкт стремящегося только к собственной выгоде homo oeconomicus у шотландских просветителей и моральных философов XVIII века (Дэвида Юма, Адама Смита и др.). Соответственно, в исходной модели Даунса, где осуществлен симбиоз homo oeconomicus с парадигмой рациональности Эрроу, все экономические и политические акторы стремятся с применением наиболее эффективных средств, находящихся в их распоряжении, и с минимальными возможными затратами получить максимальную полезность для себя — они действуют как рационально-эгоистичные максимизаторы полезности. Опираясь на такой образ человека, Даунс занимает позицию, диаметрально противоположную не только базовой гипотезе структурного функционализма Парсонса и выводам Берельсона и Лазарсфельда в работе «Голосование» (1954), но и взглядам Шумпетера, своего крестного отца в теории демократии. Последний категорически и резко отвергал и опровергал положения англо-австрийской школы теории предельной полезности, исходившей из того, что экономические субъекты (потребители, торговцы и производители) оперируют на основании расчета затрат и выгод, а также выступал против представления, что рядовые индивиды способны действовать в политической сфере рационально и стратегически. При этом следует помнить, что в модели Даунса на homo oeconomicus распространяются те же оговорки, что и на все прочие аксиомы: он хотя и воплощает непреложный примат рациональности как средства и эгоистического интереса как основного мотива всех социальных действий, однако в то же время остается идеально-типическим вспомогательным конструктом, который не претендует на отражение всей сложности человеческой личности и не оспаривает существование нравственности, альтруизма, эмоций и иррациональности в человеческом поведении.
Рис. 61. Два противоречивых интерпретационных подхода к сущности человека в исследованиях социальных наук после Второй мировой войны
Источник: автор на основании Downs (1957) и Dahrendorf (1958).
3.1.2. Ключевые предпосылки модели Даунса: процедурная демократия#
Демократическая процедура, посредством которой происходит наделение правительственной властью (а именно исключительно путем периодически проходящих выборов, которым предшествует честная конкурентная борьба за свободно отдаваемые и равные голоса всех взрослых граждан между не менее чем двумя партиями) и посредством которой члены партии, избранной на время правящей, пользуются в конституционных пределах неограниченной монополией на регулирование и осуществление решений во всех сферах политики (экономика, социальные вопросы, окружающая среда и т. д.), образует неотъемлемую институциональную рамку модели Даунса. Основными акторами здесь являются, соответственно, с одной стороны, взрослые избиратели, некоторые из которых дополнительно включаются в группы лоббирования и интересов, с другой — политические партии, занимающие в зависимости от исхода выборов позицию либо правящей, либо оппозиционной партии (партий). Основной интерес при анализе уделяется именно первой. Суды и бюрократические административные аппараты Даунс в своей модели выносит за скобки, а также рассматривает правительство, правящую партию (партии) и парламентское большинство как гомогенного актора, который, как и избиратели, группы интересов и оппозиционная партия (партии), следует непротиворечивой и рациональной последовательности предпочтений.
Рис. 62. Базовая структура экономической теории демократии Даунса
Источник: автор на основании Downs (1968, с. 3 и далее).
Рис. 63. Модель экономической теории демократии по Даунсу
Источник: автор на основании Downs (1968, с. 3 и далее).
Партии — то есть члены, функционеры и лидеры партий — направляют весь спектр своих политических действий, как полагали уже Макс Вебер и Никколо Макиавелли, исключительно на приобретение или сохранение (правительственной) власти; для них это единственный способ и средство достичь той цели, которая, собственно, является приоритетной, — занять государственные должности, что, в свою очередь, гарантирует влияние, престиж, финансовые доходы и другие личные выгоды. Поскольку добиться правительственной власти в демократиях возможно только через победу на выборах и получение большинства, Даунс сводит эгоистический интерес всех партий исключительно к получению максимального числа голосов избирателей. По его мнению, это настоящий, истинный и единственный мотив, объясняющий поведение партий либо действия правительства: не построение более справедливого общества, не общественное благополучие и не возвышение, защита или сохранение государства и нации движут политиками и партиями в их стремлении взять на себя ответственность за управление страной, а только и единственно их частные, эгоистические цели и приоритет (упомянутые выше влияние, престиж, финансовые доходы и пр.). Тем самым Даунс, развивая идеи «другой теории» Шумпетера, попросту переворачивает с ног на голову свойственное классической доктрине убеждение, что выборы являются только средством к реализации воли народа или осуществлению определенной политической повестки. С его точки зрения как представителя теории рационального выбора, для рационально действующих партий политические темы, идеи, партийные и правительственные программы никогда не будут самоцелью, они всего лишь подходящее и эффективное средство собрать при следующем голосовании как можно большее количество голосов, что в идеальном случае обещает победу на выборах и государственные должности. Таков базовый принцип демократии, который хорошо работает еще и потому, что избиратели тоже действуют ориентируясь исключительно на собственную выгоду: интересуются не столько общими направлениями политики, сколько непосредственной и конкретной пользой, которую политика нынешнего и будущего правительства может принести им лично. Следовательно, свой голос они отдадут только той партии, от которой будут ожидать максимальной реализации собственных пожеланий, потребностей и целей. Причем этим ожиданиям может соответствовать, например, и обещание снизить налоги, и обещание их повысить — всё зависит от того, приписывается ли максимальная полезность в личном порядке предпочтений таким осязаемым индивидуальным благам, как увеличение собственных средств к существованию, или же на первом плане стоят такие нематериальные коллективные блага, как усиленная безопасность (за счет вооружения армии и полиции), повышенное качество жизни (за счет инвестиций в инфраструктуру: дорожную сеть, водоснабжение, сбор и удаление мусора), улучшенное образование (за счет вложений в детские сады, школы, университеты).
Итак, реальная демократия, политическая арена в модели Даунса — это не что иное, как масштабная площадка свободной меновой торговли, рыночное пространство, где политические партии выступают в роли ориентированных на получение прибыли бизнес-компаний, а взрослые избиратели — в роли потребителей, стремящихся получить наибольшую выгоду. Как производители в экономике выпускают исключительно те товары, которые гарантируют им конкурентное преимущество, максимальное количество платежеспособных покупателей, а значит, и максимальную прибыль, точно так же правящие партии производят те политические результаты (а оппозиционные партии рекламируют те будущие политические результаты), которые, как они полагают, наиболее удовлетворят избирателей с их индивидуальными расчетами затрат и выгод. Цель партий при этом — получить взамен от избирателей максимальное число голосов, чтобы не только превзойти политических конкурентов, но и, прежде всего, обеспечить себе личный доступ к преимуществам и привилегиям, связанным с выданным или возобновленным мандатом на правление.
3.1.3. Неопределенность как базовая характеристика среды#
И все же нужно отметить: до этого момента абстрактная модель демократии Даунса оставалась не чем иным, как тавтологической конструкцией, подробно описанным, но порочным кругом без действительной эвристической ценности, поскольку все без исключения предыдущие суждения выводятся из предположений, сделанных ее создателем. Свою действительную объяснительную силу модель демонстрирует лишь тогда, когда начинается ее апробация применительно к различным обстоятельствам, поскольку на этом следующем шаге можно, во-первых, показать фактические причины и основания варьирующихся результатов и последствий человеческих взаимодействий, а во-вторых, сделать правдоподобные прогнозы о действиях и поведении акторов в будущем. Если в работах последователей Даунса стратегически-рациональный и ориентированный на эгоистический интерес выбор между индивидуальными альтернативами действия будет прежде всего функцией от таких переменных, как способность распоряжаться определенными ресурсами (деньгами, временем, технологиями и т. д.) или ограничения в силу определенных условий (дефицит ресурсов, институциональные границы и т. д.), то сам основатель теории рационального выбора сосредоточивается главным образом на вездесущем феномене неопределенности. Дело в том, что и в открытых обществах, где свободный поток информации никем централизованно не направляется, не контролируется и не сдерживается, акторы часто мало что знают (если вообще что-либо знают) о причинно-следственных связях, реально существующих в сложной политической действительности, не говоря уже о предпочтениях и будущих стратегиях своих визави. Так, например, рационально действующие правящие и оппозиционные партии сталкиваются со следующей большой дилеммой: хотя они стремятся сориентировать свою текущую либо, соответственно, будущую правительственную политику (основной инструмент для максимизации поддержки на выборах) на желания потенциальных избирателей, но никогда не могут точно знать, в чем эти желания, собственно говоря, заключаются. И наоборот, граждане в функции адресатов и пользователей результатов правительственных действий никогда не способны адекватно определить, объясняется ли определенное изменение их личного положения конкретной мерой, принятой правительством, действиями негосударственных акторов или же иными влияниями окружающей среды.
В рамках сконструированной теоретической модели Даунс выдвигает предположение, что степень и глубина неопределенности и неуверенности могут быть снижены за счет приобретения информации, однако это, в свою очередь, сопряжено, как правило, с издержками, то есть с необходимостью тратить ограниченные ресурсы. Так, рациональные демократические правительства вынуждены дважды платить высокую цену, чтобы восполнить дефицит информации об электорате, который они хотят привлечь. Во-первых, им не обойтись без «посредников» из собственных рядов, которые занимаются в регионах, городах и сельских общинах не только тем, что пытаются повлиять на общественное мнение, столь важное для должностных лиц, в благоприятную для правительственной политики сторону, но и «держат руку на пульсе народа» и потому в состоянии дать более или менее правдоподобную картину действительных желаний и предпочтений граждан. Но за свои услуги эти «посредники от государства» (региональные политики, партийные функционеры на местах и т. д.) получают часть большого пирога власти, вследствие чего, по мнению Даунса, любая демократия независимо от ее конкретного конституционного устройства склонна к децентрализации и институтам представительства. Во-вторых, рациональным демократическим правительствам непременно нужны посредники из числа самого электората, поскольку было бы слишком затратно проводить по любому политическому предметному вопросу масштабный опрос мнений, а многие из миллионов людей, обладающих правом голоса, либо не выражают свои предпочтения публично, либо демонстрируют совершенное безразличие к определенным направлениям политики. При этом как правящие, так и оппозиционные партии не только платят тем, что приспосабливают свои политические концепции к интересам и представлениям этих «посредников от граждан», но и, кроме того, вынуждены решать сложную задачу: как определить реальную степень важности и репрезентативности той или иной из необозримого множества групп давления (лоббистов) и интересов — а ведь все они борются за политическую власть, влияние на общественное мнение и, естественно, выдают себя за «представителей большинства населения». Феномен особого рода образуют здесь так называемые покупатели благосклонности. Такие группы давления и интересов содействуют выполнению аксиомы эгоистического интереса политических партий тем, что поддерживают достижение их цели — получения максимального количества голосов — путем общественной агитации и финансовых ассигнований (пожертвования на избирательную кампанию и т. д.), чтобы взамен обеспечить особое внимание к своим просьбам в ходе нынешних или будущих действий правительства. Для Даунса такое поведение сравнимо с коммерческой операцией и является в конечном итоге формой весьма рационального политического бартера, пока при этом не нарушаются правила, установленные в рамках соответствующего демократического устройства.
Впрочем, с последствиями непрерывной неопределенности приходится как-то справляться не только правящим и оппозиционным партиям. Для граждан добыча информации и принятие решений ввиду большого количества и сложности предметных и специализированных политических тем тоже представляют собой весьма затратную геркулесову задачу, которая им едва ли по плечу. Так что с точки зрения расчета затрат и выгод выглядит вполне логичным, что рациональный избиратель полагается в основном на случайно попадающую к нему и бесплатную информацию (например, из массмедиа), а также — в соответствии с принципом разделения труда, но и ценой своей политической автономии — делегирует добычу информации лицам из своего ближайшего социального окружения. В итоге Даунс (хотя и в другой логике аргументации) приходит к тем же выводам, что и Берельсон с Лазарсфельдом, а именно: в демократических обществах с их рациональными гражданами в обязательном порядке имеет место чрезвычайно неодинаковое распределение политических знаний и политической информации, что принцип равенства, заложенный в процедуру выборов, в политической реальности вряд ли срабатывает, а самопровозглашенные «посредники от граждан» пользуются непропорционально большим влиянием, но рациональные правительства, тем не менее, не могут отказаться от их услуг, если не хотят сами лишить себя ценных голосов избирателей.
Даунс идет еще на один шаг дальше и заявляет, что идея рациональности дает также ответ на занимающий теорию демократии вопрос о причинах и мотивах электорального участия — и, прежде всего, отказа от участия. Первая причина: сами процедуры, связанные с выборами, несомненно, сопряжены с издержками для потенциального избирателя, будь то выполнение формальностей, требуемых для внесения в реестр или списки избирателей, необходимость добираться до избирательного участка, ожидание в очереди или потраченное на это время, забранное у досуга или работы. Но и на выборы «без издержек» гражданин, в особенности неопределившийся, может не пойти по весьма рациональным соображениям: и понимая, что партии, думая о перспективе будущих выборов, все равно будут стремиться удовлетворить в том числе интересы безразличных абсентеистов, и сознавая тот факт, что его собственный голос в океане миллионов других бюллетеней, собственно, не играет никакой роли. С другой стороны, для некоторых групп избирателей рационально исчисляемый «доход полезности» от похода к избирательной урне может, наоборот, компенсировать возникающие при этом затраты или даже превосходить. Это имеет место в том случае, если они идут голосовать, осознавая свою социальную ответственность за демократию и желая поддержать ее, поскольку считают надлежащий уровень электорального участия одной из существенных предпосылок работоспособности последней, или если они особенно преданны какой-либо партии, или если очевидно, что исход голосования будет зависеть от небольшого перевеса. Кроме того, Даунс констатирует непосредственную корреляцию между уровнем доходов и склонностью к участию в выборах: поскольку добыча политической информации и ее обработка связана для более бедных слоев с низким уровнем образования с гораздо большими затратами, нежели для состоятельных и хорошо образованных групп населения, это приводит к более низкому уровню электорального участия среди первых.
3.1.4. Неопределенность и идеология#
Еще одним фактором непрерывной неопределенности является существование в демократиях плюрализма мировоззрений на «идеальное общество» (так называемых идеологий), которые, в том числе, используются конкурирующими партиями как «оружие в борьбе за правительственные должности», чтобы привлечь на свою сторону как можно больше социальных групп, а значит, и голосов избирателей. Впрочем, ценой за это становится необходимость согласовывать свою конкретную политическую и партийную программу с выбранными идеологиями также и в средне- и долгосрочной перспективе из-за опасения утратить аутентичность в глазах граждан. Для рациональных избирателей политизированные идеологии дают выгоду в том смысле, что позволяют им значительно снизить информационные затраты: отпадает нужда изучать детально мнение партий по отдельным предметным вопросам, электоральные решения можно принимать, ориентируясь на идеологический профиль партий.
Рис. 64. Пример различных политических предпочтений избирателей
Источник: автор на основании Downs (1968, с. 113 и далее).
Чтобы получить возможность прогнозировать идеологические стратегии политических партий и стабильность демократических систем правления, Даунс, опираясь на Гарольда Хотеллинга (1929) и Артура Смитиса (1941), сводит сложный и множественный универсум идеологических мировоззрений к упрощенному одномерному континууму «левизны — правизны», в котором на шкале между двумя крайними точками располагаются все партии и избиратели некоторого общества в зависимости от их идеологической позиции. Так, например, экономическую идеологию саморегулирующейся и функционирующей без государственного вмешательства свободной «рыночной экономики» можно принять за воплощение крайнего правого полюса, тогда как экономическая идеология модели полностью регулируемой государством «плановой экономики» образует противоположный, крайний левый полюс.
Идеологическая направленность и ориентация политических партий, нацеленных на максимизацию полученных голосов, зависит от того, где в указанном континууме находится большинство общества. Так, в демократических системах правления, в которых основная часть электората занимает позицию идеологического центра, царит максимум политической стабильности, поскольку и конкурирующие массовые партии в своих программах склоняются к центру, где они могут надеяться на наибольшую электоральную добычу и, соответственно, демонстрируют идеологическую расплывчатость и индифферентность. И только страх потерять при этом слишком много голосов на своем изначальном, правом или левом, фланге удерживает в итоге крупные партии, постоянно сдвигающиеся к центру, от того, чтобы стать содержательно идентичными друг другу.
Рис. 65. Корреляция между политическими предпочтениями избирателей (здесь: с тенденцией большинства к центру) и партийными программами основных партий
Источник: автор на основании Downs (1968, с. 114).
Рис. 66. Корреляция между политическими предпочтениями избирателей (здесь: с тенденцией большинства к флангам) и партийными программами основных партий
Источник: автор на основании Downs (1968, с. 115).
И наоборот, демократические системы правления с электоратом, концентрирующимся на обоих концах идеологической шкалы, будут чрезвычайно нестабильны и уязвимы для революционных переворотов. Каждая смена демократического правительства и так всегда сопровождается резкими радикальными отклонениями к одной из двух указанных крайностей, а в условиях per se уже расколотого и поляризованного общества такие колебания вызывают все новые и новые конфликты и экспоненциальный рост риска применения насилия, поскольку одна из двух больших групп населения будет обязательно ощущать, что правительство максимально ущемляет ее фундаментальные взгляды и интересы и угрожает им.
Однако не только распределение избирателей в обществе, но и устройство избирательной системы с особенностями избирательного права оказывают существенное влияние на то, как партии будут выстраивать свои стратегии в плане идеологии и сколько партий либо какой объем создания новых партий может позволить себе конкретная демократическая система правления. Каждая из таких систем будет находиться в характерном для нее состоянии равновесия, соответствующим тем шансам на успех на выборах и вхождение в состав правительства, которые она предоставляет. Так, чистые мажоритарные системы автоматически склоняются к наличию двух крупных партий, поскольку публичные должности, места в парламенте и посты в правительстве распределяются только и единственно путем получения (относительного) большинства в избирательных округах. В то же время пропорциональная система открывает доступ к политической власти уже при наборе небольшой доли голосов, что способствует существованию малых и средних партий, для которых в том числе и в стабильных демократиях может быть вполне рациональной такая тактика, как позиционирование за пределами большинства (на внешних краях или, соответственно, в центре) и идеологически более четкие и догматические заявления. Перебалансировка однажды достигнутого состояния равновесия и создание новых партий становятся возможны, как правило, лишь в тех случаях, если происходят либо значительные общественные сдвиги и переломы (вследствие, например, экономических кризисов, стихийных бедствий, войн и т. д.), либо изменения институциональных правил (например, наделение избирательным правом таких новых групп, как женщины, рабочие, солдаты и т. д.).
Рациональный избиратель в двухпартийной системе тоже действует иначе, нежели в многопартийной. В первой он всегда отдает свой голос той партии, которую выбирает по личным соображениям относительно затрат и выгод, а вот во второй для него открывается ряд дополнительных стратегических возможностей: если предпочитаемая им партия не имеет никаких шансов на успех, то он автоматически выбирает ту из партий-конкурентов, которая с наибольшей вероятностью в состоянии воспрепятствовать победе партии, нравящейся ему меньше всего. Впрочем, возможно также, что он все же отдаст голос per se «безнадежной» партии, если захочет послать той партии, которую, собственно говоря, предпочитает, предупредительный сигнал о своем недовольстве ею (протестное голосование) или руководствуясь убеждением, что он тем самым стимулирует рост этой малой партии и вероятность ее победы на будущих выборах.
Дальнейшее развитие моделей рационального выбора: Мансур Олсон (1932–1998) и Уильям Райкер (1920–1993)#
Очередной вехой в развитии подхода рационального выбора обычно считается опубликованная спустя восемь лет после «Экономической теории демократии» Даунса книга «Логика коллективных действий: общественные товары и теория групп» (1965) 33-летнего Мансура Олсона, как раз защитившего диссертацию на факультете экономических наук Гарвардского университета. С выходом этой работы набирающим популярность моделям рационального выбора пришлось столкнуться с нарастанием настоящей враждебности, подкрепляемой прежде всего упреками в недостаточной эмпирической верификации. В то же время она показала многообразие возможных применений, область которых все время расширялась, разрушая границы между экономическими, политическими и социальными дисциплинами. Изучая это многообразие, исследователи обращали внимание как на индивидуальные подсчеты затрат и выгод, проводимые менеджерами, профсоюзными работниками, членами партий, бюрократами и рядовыми гражданами, так и на вопросы об истинных функциях и механизмах законодательных процедур, административных актов и федеративных структур. Для теории реалистической демократии особенную значимость имела проблема, поставленная прежде всего Уильямом Х. Райкером в книге «Либерализм против популизма» (1982): с помощью расчетов, сделанных по моделям рационального выбора, удалось показать, как фракции меньшинства могут манипулировать демократическим большинством (умело применяя тактику меняющихся коалиций в рамках своего стратегического плана) и даже практически лишать его силы. А это не только ставит под вопрос действенность принципа большинства, с раннего Нового времени неоспоримо считающегося основой принятия легитимных политических решений, но и в целом серьезно расшатывает фундамент современных демократий.
Рис. 67. Рецепция теории демократии Шумпетера в Соединенных Штатах (1953–1986)
Источник: автор.
-
Перевод на русский язык по: Гуторов В. А. Теория демократии как историческая проблема: к постановке вопроса // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. 2014. Вып. 4. С. 125. ↩︎